Дорогой Джон

Каждые пару недель монеты у него в кабинете менялись как по волшебству. Обычно дома было не больше дюжины экземпляров и никогда ничего ценного, но у меня сложилось впечатление, что папа мог показать Саванне простой пенни с Линкольном и тем самым потрясти ее до глубины души. Она задавала десятки вопросов, на которые мог ответить я или любой справочник по нумизматике, но постепенно начала вести себя более тонко. Вместо того чтобы спрашивать, почему монета ценится особенно высоко, Саванна интересовалась, где и как отец ее нашел, и папа щедро угощал ее историями однообразных уикэндов моей юности, проведенных в Атланте, Чарлстоне, Роли или Шарлотте.

Папа много говорил о тех поездках (в смысле, много для него). Его манера уходить в себя и надолго замолкать никуда не делась, но за сорок минут он сказал Саванне больше, чем мне с начала отпуска. С моего наблюдательного пункта я имел прекрасный обзор очередной вспышки пресловутой страсти, которую так хвалила Саванна, однако я эту самую страсть уже на дух не переносил. Я по-прежнему держался мнения, что для отца монеты — это способ уйти от реальности, вместо того чтобы активно в нее включиться. Я прекратил говорить с ним о монетах, потому что хотел говорить о чем-то еще. Отец прекратил говорить со мной о монетах, потому что знал о моих чувствах, но не желал говорить о другом. И все же…

Отец был счастлив. Я видел, как сияли его глаза, когда он демонстрировал монету, показывал клеймо Монетного двора, хвалил четкость чеканки или объяснял, как меняется ценность монеты при наличии стрелок или венков. Он показал Саванне своих любимиц — пробные монеты, отчеканенные в Уэст-Пойнте. Папа извлек из стола увеличительное стекло, чтобы показать дефекты поверхности, и, когда Саванна держала лупу, на его лице играло необычайное оживление. Несмотря на мое отвращение к монетам, я невольно улыбался, видя отца счастливым.

Но характер брал свое, и чуда не произошло. Показав Саванне все монеты и выложив о них все до последней мелочи, папа заговорил о посторонних вещах, полез в дебри, начал повторяться, спохватился и заговорил еще тише, едва слышно. Саванна вовремя почуяла зарождающуюся неловкость и показала на монеты, разложенные на столе:

— Спасибо, мистер Тайри. Я чувствую себя как после лекции — узнала много нового.

Папа улыбнулся, видимо, вконец обессилев от непривычной активности. Я счел момент подходящим и встал.

— Да, все было классно, но нам пора идти.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — сказала Саванна.

Отец кивнул. Саванна дружески обняла его.

— Давайте еще как-нибудь поговорим о монетах, — прошептала она.

Отец неловко обнял ее в ответ, напомнив мне о безжизненных объятиях моего детства. Я гадал, неловко ли Саванне, ибо отцу было явно не по себе.