Дорогое удовольствие

Даже через стекло взор Пеплова пронизывает меня до костей, до основания, до глубины души…

Антон неспешно опускается на стул и, не отрывая от меня глаз, подносит к уху телефонную трубку. Сглотнув подступившее к горлу смятение, я несколько раз хлопаю ресницами, а затем следую его примеру.

– Привет, Камила, – голос Пеплова звучит глухо и как будто бы из далека, но... Это все равно его голос. Самый родной и самый любимый.

– П-привет, – споткнувшись на первой букве, отзываюсь я. – Ты…Ты так хорошо выглядишь…

Я знаю, что у нас всего полчаса и надо говорить о чем-то важном или, как минимум, наполненном смыслом, но умные мысли хоть убей не лезут в голову. Я все еще пребываю в прострации и даже близко не могу сформулировать то, что у меня на душе.

– Спасибо, – Антон улыбается уголками рта. – Дай угадаю, ты думала, я буду побитый и замученный?

Его тон полон иронии, и я невольно смущаюсь. Наверное потому, что на самом деле именно так я и думала. Столько ужасных репортажей о жизни в тюрьме видела по телевизору, что воображение как-то само нарисовало эту мрачную картинку. Нет, побитым-то я его, конечно, не представляла, но вот осунувшимся и изможденным – вполне.

– Так, значит, тебе здесь неплохо? Ну… В смысле терпимо? – сбивчиво интересуюсь я.

– Терпимо, – легким кивком головы он подтверждает мою мысль.

– А условия какие? Кормят вкусно? В камере хорошо?

Улыбка Пеплова становится чуть шире, и он слегка покачивает головой:

– Камил, ну ты же понимаешь, что «вкусно» и «хорошо» – это не про изолятор? – он делает небольшую паузу и задумчиво прикусывает губу. – Но в целом я не жалуюсь. Любой опыт, неважно, хороший он или плохой, – это опыт.

Поразительно. Я-то думала, что мне придется воскрешать боевой настрой упавшего духом Пеплова, ведь на его месте любой другой человек, зажатый в условиях пенитенциарной системы, чувствовал бы себя угнетенным…

Но даже здесь Антон отличается от основной массы. Спокоен, как удав, и никакой паники.

– Лучше расскажи, как у тебя дела? – он подсаживается чуть ближе к стеклу и кладет свободную руку на стол.

И в этот самый момент я замечаю то, что вновь поднимает в моей душе ураган переживаний. Его костяшки сбиты в кровь. Причем раны свежие, даже немного кровоточащие. Выходит, на деле все далеко не радужно, просто Антон предпочитает это не обсуждать. По крайней мере, со мной.

Вот черт… Как же это характерно для мужчин! Помнится, отец даже в последние дни болезни, ворочаясь на подушках в предсмертной агонии, не жаловался и не требовал сочувствия. Будучи несмышленой девчонкой, я то и дело приставала к нему с расспросами, мол, где болит и почему он такой бледный. А папа натянуто улыбался, гладил меня по голове и говорил, что просто хочет пить.