Дорога без возврата

Пусть изменилось все кругом и мы с тобой не рядом… Тебя я вижу лишь во сне, не слышен смех твой милый, ты выросла и обо мне, наверное, забыла.

– Я б рекомендовал лучше писать прозой, – не выдержал я. – Поэзия плохо идет на рынке.

– Да-да, конечно, – согласился он. – Я думаю, она уже не вспомнит обо мне в годы грядущей юности.

Я взглянул на него и слегка поморщился, а он сказал:

– Ты не мог бы… хм-м‑м… побольше материализоваться? Твоя усмешка, висящая в пустоте, нервирует, знаешь ли.

– Сегодня, дорогой Чарлз, я не могу ни в чем тебе отказать. Я слишком многим тебе обязан.

– Не надо об этом, – смущенно сказал он, отводя глаза. – Любой на моем месте… Не мог же я допустить, чтобы ее… и тебя… убила моя собственная фантазия.

– Благодарю, что не допустил. Ну а так, между нами, откуда, о гордость кавалерии и пехоты, ты взял меч суропадный и зайчиков миглотарных?

– Откуда взял… что?

– Пустяки, Чарльз. Мы отклонились от темы.

– Книжка, описывающая все это? – Он снова задумался. – Не знаю. Поверь, не знаю, смогу ли…

– Ты б смог. У твоей фантазии сила, способная ребра крушить.

– Хм-м‑м. – Он сделал такое движение, словно собирался меня погладить, но вовремя раздумал. – Хм-м‑м, как знать? Может, ей… понравилась бы такая книжка? Кроме того, колледж платит скудно, парочка фунтов на стороне не помешала бы… Конечно, издавать пришлось бы под псевдонимом. Мое положение преподавателя…

– Тебе необходим приличный nom de plume[45], Чарлз, – зевнул я. – И не только из-за колледжских властей. Твоя родовая фамилия не годится на обложку. Она звучит так, словно кто-то, умирающий от пневмоторакса легких, диктует завещание.

– Невероятно. – Он изобразил возмущение. – Может, у тебя есть какое-нибудь предложение? Что-нибудь такое, что звучит лучше?

– Есть. Уильям Блэйк.

– Смеешься.

– Тогда Эмилия Бронте.

На этот раз он умолк и долго не говорил ни слова. Девочки Лидделл отыскали на берегу ракушки беззубок. Радостным восклицаниям не было конца.

– Ты спишь, Чеширский Кот?

– Стараюсь уснуть.

– Ну, спи, спи, ночной тигр. Не стану мешать.

– Я лежу на рукаве твоего сюртука. Что будет, если ты захочешь подняться?

– Отрежу рукав, – улыбнулся он.

Мы долго молчали, глядя на Темзу, на которой плавали утки и чомги.

– Литература… – неожиданно проговорил Чарлз Лютвидж, у которого был такой вид, словно его неожиданно разбудили ранним утром. – Литература – искусство мертвое. Грядет век двадцатый, а он будет веком изображения.

– Ты имеешь в виду забаву, придуманную Луи Жаком Манде Дагером?

– Да, – подтвердил он. – Именно фотографику я имею в виду. Литература – фантазия, а стало быть, ложь. Писатель обманывает читателя, влача его по бездорожьям собственного воображения.