Дорога скорби

Эллис и Йоркшир вернулись, и ни один из них не смотрел мне в глаза.

Плохой знак. Посмотрев на часы, Эллис сказал:

– Чего? – неуверенно спросил Тилпит.

К неудовольствию Эллиса, Йоркшир ответил:

– Телевизионщики еще собираются. Они уедут минут через пятнадцать.

Тилпит посмотрел на меня, все его тревоги были написаны у него на лице.

– Отпустите Холли, – попросил он.

– Конечно, чуть погодя, – успокоил его Эллис. Йоркшир улыбнулся. Я бы предпочел, чтобы он злился.

Верни Тилпит отчаянно хотел в этом убедиться, но даже он мог понять, что если бы меня собирались отпустить, то ждать было бы незачем.

Эллис все еще держал в руке гаечный ключ. Воспользуется ли он им, подумал я. Прольет ли мою кровь? Я не был уверен. А точнее, сможет ли он лично убить меня, чтобы спасти себя? До каких пределов доходит дружба? Создает ли она какие-нибудь табу? Или я, обвинив его во зле, сам разорвал сдерживавшие его внутренние "цепи"? Он хотел все исправить. Он хотел ранить меня, как только сумеет. Но убить... Я не знал ответа. Он обошел вокруг меня.

Время замерло. Был момент, когда можно было просить пощады, но я не мог. Решение, что бы я ни сказал, было за ним.

Он встал справа от меня и выдохнул:

Вода, подумал я, у меня по жилам течет вода. Внезапно он обхватил мою правую кисть и яростно провел по руке вверх.

Я выдернул руку из его пальцев, и без всякого предупреждения он ударил меня ключом по запястью. В последовавший за тем миг оцепенения он вложил мою руку в открытый захват ключа и закрутил винт. Он продолжал закручивать его, пока захват не перестал сходиться, стиснув мое запястье и сдавив кровеносные сосуды, нервы и связки, зажав кости.

Ключ был тяжелым. Он уравновесил его ручку на подлокотнике кресла, в котором я сидел, и держал так, что моя кисть была на одном уровне. У него были две сильные руки. Он продолжал закручивать винт.

– Эллис, – сказал я. Это был протест – не от ярости или даже страха, но просто от того, что я не верил, что он может сделать то, что делает.

Это было сожаление о прежнем Эллисе, подобное тяжкой скорби.

Несколько секунд он всматривался в мое лицо с выражением внимания... и стыда. Потом эти чувства ушли, и вернулась сосредоточенность на жестоком удовольствии.

Это было странно. Казалось, что он впал в какой-то транс, как будто не было ни офиса, ни Йоркшира, ни Тилпита, как будто существовало только одно – холодные стальные тиски, сжимающие кисть, и сила, с которой он может их сжать.

Я думал: если бы это был не гаечный ключ, а секатор, если бы в захвате были не плоские поверхности, а лезвия, мой ночной кошмар превратился бы в реальность. Я закрылся от этой мысли и похолодел. И вспотел одновременно.