Дорога

Коля никогда не был драчуном и не занимался спортом, он больше специализировался на азартных играх, в которых весьма преуспел. Синяки и ссадины свидетельствовали только об одном: ему били морду. Вероятно, за не совсем честный выигрыш. Или за нежелание платить за проигрыш.

– Да ну, мам, не обращай внимания. Поцапались с пацанами, чего между своими не бывает. Ты же видишь, я цел и невредим.

– Ссадину надо обработать, – вздохнула Люба. – Ты дождешься, что отец запретит тебе из дома выходить, а в школу будет водить тебя за ручку. Ну когда ты возьмешься за ум, сынок?

– Мамуля, я держусь за него обеими руками, – пошутил Николаша. – Я же не виноват, что он все время выскальзывает. Такой он у меня прыгучий и увертливый, прямо как Колобок.

– Коленька, тебе осталось полтора года до поступления в институт. Ты хоть понимаешь, что, если ты не поступишь, тебя заберут в армию?

– А что плохого в армии? Все служат – и ничего.

– Как ты не понимаешь! Идет война в Афганистане. А если тебя туда пошлют? Там ведь настоящая война, а не учения, оттуда гробы приходят.

– Да ну, мамуль, что ты такое говоришь! Мне до армии еще два с лишним года, за это время любая война сто раз начнется и кончится. И вообще, я в армию не собираюсь, поступлю в институт, вот увидишь.

– Чтобы поступить, нужно заниматься, а не шляться с ребятами по подворотням и не играть в карты.

– Я все успею, мамуля, не волнуйся. – Он ласково обнял мать и зарылся носом в ее волосы: рослый, в отца, Николай в неполные шестнадцать лет был выше Любы. – Пойду проведаю, как там наша больная.

– С ней все в порядке, – сухо ответила Люба. – Садись, поешь.

– Сейчас вернусь.

Он вышел в гостиную и через несколько минут вернулся.

– Мам, там Ларка совсем одна лежит и скучает. У нее такой вид несчастный. Давай ты меня в комнате покормишь, я хоть с Ларкой поболтаю, а то на нее смотреть без слез невозможно.

Люба молча кивнула и стала собирать на поднос тарелки, хлебницу и приборы. Она была благодарна сыну за внимание к больной девочке, и сердиться на него как-то больше не хотелось. «Может, действительно поближе к окончанию школы за ум возьмется, – утешала себя Люба. – Он ведь способный, и память у него хорошая, и голова светлая, он может очень хорошо учиться, только не хочет. Бог даст, через какое-то время испугается остаться без института и сам поймет, что надо как следует готовиться и поступать».

Она поставила перед сыном ужин и подошла к Ларисе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, намного лучше, – вежливо ответила девочка.

– Сейчас сделаем еще один укольчик, потом будем ставить банки.

– Не надо банки, я боюсь. – Глаза Ларисы налились слезами.

– Чего ты боишься, дурочка? – улыбнулась Люба. – Это же не больно.

– Да, не больно, но зато страшно.