Дорога особого значения

Внешне Осипов выглядел так, как и большинство других зэков: он был худ, небрит, сутул, в рваной телогрейке, замызганных ватных штанах и зимней шапке из жесткого черного ворса, которую он тут же поспешно сдернул с головы, как только оказался в начальничьем кабинете. Потому что так полагалось. Взгляд у него был злобный, настороженный, цепкий, хотя в глаза Сальникову он старался не смотреть, потому что, опять же, так полагалось: нельзя было заключенному смотреть в глаза ни лагерному охраннику, ни контролеру, ни тем более самому начальнику лагеря. И не потому, что существовал какой-то официальный запрет, а просто взгляд в упор мог быть расценен как неповиновение, а это для заключенного грозило всяческими неприятностями. Блатные, правда, ничуть не боялись смотреть в глаза лагерным начальникам, они, наоборот, даже бравировали этим, но то блатные. Про них другой сказ.

Вот и сейчас: оказавшись в начальничьем кабинете, заключенный, не глядя открыто на начальника лагеря, тем не менее периферийным зрением поглядывал на него и зыркал туда-сюда по кабинету. Для чего его, Осипова, привели к самому «хозяину», что такого он натворил и что его ожидает?

Сальников между тем не спешил начинать разговор. Он изучающе смотрел на Осипова и размышлял, с чего ему начинать, какие первые слова произносить и каким тоном, какое при этом у него должно быть выражение лица и даже — стоять он должен в это время или сидеть. От этого зависело много чего. В конце концов, как начнешь разговор, так его и продолжишь.

— Ну? — спросил наконец Сальников у Осипова.

Тот встрепенулся, опомнился и доложил о себе, как и полагается: назвал фамилию, имя и отчество, статьи, по которым осужден, и срок заключения.

— Ладно, — махнул рукой начальник лагеря. — Все твои заслуги мне известны и без твоего доклада.

Он решил быть отчасти фамильярным по отношению к заключенному. По его мнению, умеренная фамильярность лучше всего располагала к беседе на столь непростую и острую тему.

— Садись, — указал Сальников на стоящий в углу и привинченный к полу табурет.

Осторожно и недоверчиво ступая, заключенный прошел к табурету и сел на самый его краешек. Он был по-прежнему насторожен.

— Ну, и как тебе сидится? — с ироничной улыбкой спросил Сальников. — Я имею в виду не табурет, а в широком смысле.

— Как и всем, — хриплым голосом ответил Осипов.

— А тебе лично как?

— Нормально.

— Какие-то жалобы, претензии, просьбы имеются?

— Нет, никаких, — ответил Осипов, и в его голосе ощущалась скрытая тревога. Потому что с каких это пор сам начальник лагеря стал интересоваться жизнью отдельного заключенного? Здесь что-то явно не так.

— Значит, говоришь, все тебя устраивает? — продолжая иронично улыбаться, спросил начальник лагеря.