Дорога на две улицы

Раздавался заунывный стон муллы, призывающего к молитве.

Поехали и на старое кладбище, где покоилась мать Гаяне и остальная родня. А вот могилу не нашли – то ли заросла густым и колючим барбарисовым кустом, то ли просто исчезла – как часто бывает с заброшенными могилами.

Гаяне молчала два дня. На улицу не выходила. Тихо плакала и шептала что-то – так тихо, что слов было не разобрать.

О чем – можно было догадываться. Да и кто позволил себе любопытство?

И все-таки в старый двор съездили – вдвоем, Гаяне и Ольга. Елене в тот день нездоровилось.

– На Сарабского, – ответила Гаяне на вопрос водителя, куда везти.

– Похулдара! – понимающе кивнул шофер. – Только там все та-ак поменялось! Понастроили всего! Сплошные высотки теперь. Просто каменные джунгли! А из старых дворов только два и осталось – тридцать девятый и сорок третий! Такие дела! – вздохнул он.

– Нам в тридцать девятый, – тихо ответила Гаяне.

Шофер радостно кивнул и по-бакински, с размахом дал по газам.

Гаяне, бледная, с дрожавшими руками и губами, осторожно вышла из машины и медленным шагом, словно боясь оступиться, зашла во двор.

– Пойти с тобой? – крикнула вслед Ольга.

Та, не оборачиваясь, махнула рукой:

Ольга видела, как она, зайдя в старый двор, с огромным тутовым деревом, растущим в самой его середине, под которым стоял древний, потемневший от времени стол с куском линолеума, прибитым гвоздями к столешнице, села на лавку, сняла платок и подняла голову на окна.

Она долго вглядывалась в них, словно пытаясь сквозь плотные занавески, спасающие от южного солнца, увидеть знакомое лицо.

Но нет. Тщетно. Тогда она провела рукой по выцветшему, завернувшемуся по краям ободранной коркой линолеуму, словно гладя его. Подошла к туту и прислонилась к нему лицом.

Так она простояла несколько минут, а потом так же медленно, покачиваясь, пошла прочь со двора. Прочь от дома, где родилась. Где росла в большой и шумной семье. Прочь со двора, где когда-то, совсем в другой жизни, тут же, под этим самым тутовым деревом, стоял гроб с ее матерью, умершей родами, совсем молодой. Прочь от стола, стоявшего во дворе, за которым всегда собирались хозяйки, делились новостями, ругали мужей и детей, обсуждали обеденное и вечернее меню – и сплетничали, сплетничали изо всех сил: армянка Седа, грузинка Софико, азербайджанка Лейла, русская Тоня и еврейка Рахиль. И несмотря на многие разногласия, всем хватало воздуха, места, чая и солнца. Прочь от старой лавки, на которой сидели старики по вечерам, когда отпускала жара.

Прочь от взгляда отца, провожающего ее, непослушную и любимую дочь и главную помощницу, так похожую на покойницу-жену, в Москву – непонятную, пугающую, неизвестную. С молодым столичным хлыщом, увозящим его, Арсена, счастье и опору.

Прочь. Прочь. Прочь.