Дориан Дарроу: Заговор кукол

Часть его он перевел на имя дочери, благо их закон позволяет женщине распоряжаться деньгами…

Алоизия постаралась сдержать вздох. Если бы и в Королевстве был подобный, то… то вся ее жизнь могла бы стать другой.

Сидящий в кресле мужчина расценил паузу по-своему.

— Он не вернется, Ильзи. Он больше не вернется и не причинит тебе зла. Никто из них. Ты мне веришь?

Верит и не желает говорить об этом, равно как и вспоминать. Все в прошлом. Страх. Боль. Бедлам. Беспомощность. Ненависть, которой нет выхода. Желание умереть. Желание выжить и отомстить. Пусть не ему, тому, кто запер Алоизию, но другим таким же.

— Сейчас Минди — единственная наследница всего состояния, однако полгода назад Дункан Беккет повторно сочетался браком.

— И его жена поспешила избавиться от падчерицы. Что ж, нам это вполне на руку. Как ты думаешь, Минди Беккет достаточно обижена?

Откуда Алоизии знать?

— Ходит слух, что Эгимунда имеет на девчонку планы. Ее кузен Уолтер — подходящая партия для…

Дальше он слушал молча, лаская пальцами стекло бокала. Смотрел лишь на огонь, и Алоизия с каждым словом чувствовала себя все более одинокой и ненужной.

А днем снова приснился Бедлам.

После похода в театр Эмили преисполнилась какого-то странного волнительного ожидания. Совсем как в детстве, в предрождественскую ночь, когда нужно притворяться спящей, но сон не идет. Время же тянется медленно-медленно. А потом утро наступает сразу и вдруг. И нянюшка лишь улыбается, не упрекая за то, что Эмили бежит к елке босая и в ночной рубашке.

Нянюшка знает, каково это ждать подарка.

И ожидая, вдруг вспоминала что-то странное и почти уже забытое, но, несомненно, очень важное. Люди. Люди? Нет, не совсем. Тени.

Женщина в тяжелом платье алого бархата, которое пахнет пылью. В ее руках четки. В ее глазах, черно-вишневых, печаль. Она смотрит на Эмили с упреком, даже когда Эмили ведет себя очень-очень правильно.

Мальчишка. И еще мальчишка. Этот злой. У него волосы черные-черные, и глаза тоже темные, как у женщины. Он вечно крутится рядом и норовит сделать больно.

Он наловил кузнечиков, крупных, зеленых, с толстыми брюшками и длинными иглами-яйцекладами, а потом выпустил их в гардеробную Эмили.

И смеялся, когда Эмили кричала. А потом ябедой обзывал. Эмили не ябедничала…

Почему это так важно?

Еще воспоминания пахнут печеными яблоками и корицей. В них есть место сморщенным ягодам барбариса, который заливают паром и заставляют дышать. А потом пить. Кислый. Жарко от него. Настолько жарко, что Эмили тает. Сколько же в ней воды! Достаточно, чтобы пропитать и простыни, и тяжелую перину. Она плачет. И успокаивается, когда видит на столике возле кровати железную бабочку. Бабочка машет крыльями и скрипит…

Как труба. Звук вырвал Эмили из полудремы.