Доминика из Долины оборотней

Кстати, книги именно его издательства, напечатанные в его типографии, а заодно и всякие канцтовары с его фабрики, мы и продавали в своём магазинчике.

Это казалось мне особенно забавным – отцовскими канцтоварами пользовалось четверть населения страны, да и за рубеж многое уходило, издательство тоже было одним из известнейших в мире, а владелец всего этого стоял за прилавком крошечного магазинчика, чтобы его дочь могла спокойно, не привлекая к себе внимания, жить среди людей и ходить в обычную школу.

Ну и как после этого мне рассказывать дома про разные, случающиеся со мной в школах неприятности? Да никак. И я молчала. К счастью, в новой школе ничего особо неприятного пока не произошло. Знакомство и дружба с Эриком словно бы закрыли меня от большинства насмешек и подколов. Возможно, на этот раз два школьных года пройдут для меня не так уж и ужасно?

Когда отец спустился в магазин, я стояла за прилавком, углубившись в одну из новых книг, наслаждаясь захватывающей историей и шоколадом, отламывая кусочки от лежащей на прилавке плитки. Подойдя ко мне, он тоже отломил кусочек и закинул себе в рот.

– Мистер Гуднайт всё ещё кладёт тебе в книги шоколадку?

Мистер Гуднайт был одним из немногих в издательстве отца, кто лично знал настоящего владельца. Он был одним из старейших работников, стоял у истоков издательства и знал меня с рождения. Сменив много должностей, побыв даже вице-президентом, он ушёл в отставку с этого поста лет десять назад, по возрасту, но не смог сидеть без дела, поэтому сейчас руководил упаковкой заказов для магазинов. Точнее – наблюдал за ней. Должность была для него вообще-то придумана, он просто наблюдал даже не за правильностью вложений, а лишь за тем, чтобы все наклейки на упаковках были в нужных местах. Все любили милейшего старичка Гуднайта и подыгрывали ему, делая вид, что его работа реально важна. И уже много лет, при упаковке заказа в наш магазин, где бы тот не располагался, он лично вкладывал в коробку плитку шоколада, молочного, как я любила.

– Он всё ещё считает меня малышкой, – покачала я головой.

– Ты и есть малышка, – приобняв, отец нежно поцеловал меня в макушку.

– Для тебя я навсегда малышка, – улыбнулась я. «А для всех остальных – оглобля». Но этого произносить вслух я не стала.

– Зря ты аппетит перебиваешь. Бабушка ждёт тебя обедать.

Я вздохнула. «Бабушка»! Как же всё-таки тяжело вновь притворяться, даже оставаясь наедине, без посторонних. За последние шесть лет я отвыкла от этого – в родной Долине никого не удивляла внешность моих родителей. А вот людям это показалось бы не просто странным, а невозможным. Отсюда «бабушка» и «брат».