Дом в Мансуровском

Отпуск подходил к концу, скоро начало учебного года. Надо попытаться жить, но получится вряд ли, он не готов к жизни без Кати.

И все-таки надо пытаться. Другого выхода нет. Как неожиданно и странно закончилась жизнь.

За Юльку он был спокоен: старшая дочь в надежных руках, но что делать с младшей? Маруся болезненная, путь в ясли – он вспомнил слова жены – ей заказан. И что остается? Надо искать нянечку – пенсионерку, добрую и заботливую женщину, живущую неподалеку, это единственный выход. Но и здесь он не справится, ни с чем он не справится, потому что всегда бежал от бытовых проблем, их решали другие, сначала родители, потом Клара, а дальше Катенька. Из всех перечисленных осталась одна Клара. Но звонить ей и просить о помощи как-то не комильфо, учитывая, как он ее обидел. Правда, Клара не только оставленная любовница, но еще и верный друг. А кроме этого, она умница, она выше обид, она что-то придумает.

Профессору стало легче, и, прибавив шагу, он поспешил за билетом. Усевшись у окна, опять загрустил, получалось, что старшая, Юлька, нужна бабке с дедом, а младшая, ангел Марусечка, не нужна никому. Родители жены обожали старшую и были почти равнодушны к малышке. Да-да, все объяснимо, старики Юльку растили.

И все-таки работа отвлекала, хотя бы на пару часов он забывал о своем необъятном горе, но, как только выходил за ворота университета, горе мокрой, тяжелой медвежьей шкурой наваливалось на него, и профессор начинал задыхаться.

Коллеги, как могли и умели, пытались поддержать вдовца. Мужчины со вздохом похлопывали по плечу, смущенно произносили пустые и банальные слова утешения: дескать, время лечит, держись и тому подобное.

В такие минуты он их ненавидел.

И женщины не отставали, совали какие-то пирожки и бутерброды, варили кофе, подносили чай, переглядываясь, громко вздыхали, а он старался поскорее сбежать от всех этих искренних, но так ранящих слов, от этой банальщины, от них самих, счастливых и благополучных. Что они могут понять? Что могут понять о его горе?

После занятий, когда разбегались торопливые студенты и расходились уставшие преподаватели, профессор оставался в пустом кабинете и долго сидел там, не включая невыносимо яркую, отвратительно мигающую лампу дневного света. Иногда зажигал настольную, почти ночник, которая не била в глаза и не раздражала. Он смотрел в темное запотевшее окно, пытаясь понять, как ему жить. Как жить теперь, когда все стало неинтересным, ненужным и потеряло краски и вкус, звук и запах, но главное – смысл.

Коллеги твердили, что у него дети, а значит, надо карабкаться и жить. Две дочки – это и смысл, и стимул. Профессор вяло кивал. Ну да, все так, не возразишь.