Дом последней надежды

Втирают в них смесь из золы и жира и чего-то еще, о чем я знать не желаю.

Я же любуюсь садом.

В той моей жизни я хотела купить дом, но как-то все руки не доходили, а когда дошли, оказалось, что мой супруг не желает дома, с домами много проблем, лучше уж квартиру…

— Как тебя зовут? — Я перехватила руку девочки.

— Простите, госпожа?

— Болезнь, — я вымученно улыбнулась, — забрала мою память…

Глаза девочки расширились.

— Не всю. Я помню себя. Я знаю, где нахожусь… но я забыла твое имя.

— Его не было, госпожа. — Она опустила взгляд. — Простите… я не заслужила еще.

Я кивнула, задумавшись, вернее, обратившись к той, чужой памяти. Но она молчала… вот про кадку эту сказать могла — ее принесла в дом отца матушка вместе с узкими подушками и тремя покрывалами, расшитыми серебряной нитью. Еще за нею дали три сундука, повозку с лошадью вместе и десять золотых лепестков. Но мой отец взял бы ее даже в простом пеньковом юкато… Так он говорил.

— А какое имя ты бы хотела получить?

Пальчики на моем затылке задрожали. Кажется, я вновь сказала что-то не то.

— Придумай, как мне тебя называть. — Я постаралась, чтобы голос мой звучал ровно.

Иоко умела притворяться, и надеюсь, ее умение не исчезло вместе с нею.

— Да, госпожа…

Мне помогли выбраться из ванны.

Растерли жесткими полотенцами. Смазали кожу ароматными маслами, отчего та сразу заблестела… А я не так уж и смугла, как показалось. Подали одежду: широкие штаны из тонкой ткани, халат и невообразимо длинный пояс, который девочка ловко обернула вокруг моей талии, соорудив за спиной огромный пышный узел.

— Расскажи, — я вновь нарушила молчание.

— О чем, госпожа?

— О том, что происходило в доме, когда я… заболела. — Я коснулась языком зубов. Мое лекарство имело четкий кисловатый привкус, избавиться от которого не помогали жесткие зубные палочки.

Девочка молчала.

Она ловко разбирала влажные волосы, расчесывая их гребнем, и мне было даже немного неловко отвлекать ее от этой, несомненно, важной работы.

Иоко всегда гордилась волосами. Длинные и тяжелые, благородного черного цвета, они позволяли соорудить самую сложную прическу. А еще их удобно было наматывать на кулак…

Я поморщилась: чужая память здорово мешала.

— Все благополучно, госпожа… — шепотом произнесла девочка. — Все рады вашему выздоровлению… и благодарят богов за милость…

Большего я не добьюсь.

Что ж…

ГЛАВА 5

Память. Моя-чужая, ныне податливая, как мягкий тофу. Попробуем воспользоваться ею…

Иоко заплатила глашатаю на рыночной площади. И тот трижды в день выкрикивал ее приглашение.

Первой привезли Мацухито.

Она плакала.

Она и без того была некрасива — чересчур высокая, плечистая и лишенная толики изящества, а слезы и вовсе сделали ее уродливой.