Дом огней

Но Пьетро Джербер не мог игнорировать или отрицать тот факт, что сам тон изложения был ему поразительным образом знаком.

Голос повествователя казался голосом Дзено.

И только тот, кто был знаком с малышом Батиголом, пусть недолгое время, мог это заметить. Только тот, кто жил с ним рядом, мог ухватиться за тонкую связующую нить, ведущую от одного события к другому. Уловить некую постоянную фоновую ноту.

Или, может быть, это я схожу с ума.

Он как психолог не мог априори исключить того, что стал жертвой внушения. Но также пребывал в убеждении, что, будь эта девочка даже чрезвычайно одаренной актрисой, ей никогда не удалось бы пробудить в нем такое сильное ощущение сопричастности.

Попросту потому, что Эва ни за что и никогда не могла бы знать, что чувствует Джербер, разве что умела читать его мысли. Эти эмоции формировались годами, оседали в воспоминаниях и образах и закреплялись в памяти.

Как можно воспроизвести или симулировать столь личное чувство?

Вот почему гипнотизер еще не был готов дослушать до конца. Завтра, сказал он себе, отложим до завтра. Он глубоко вздохнул.

– Теперь посчитаем вместе до десяти, и ты откроешь глаза.

14

Он ушел из дома раньше синьоры Ваннини. Выйдя из комнатки Эвы, столкнулся с домоправительницей, которая встретила его недоуменным взглядом, возможно спрашивая себя, к чему такая спешка.

А может, просто взглянула мне в лицо, сказал себе Джербер, понимая, что вид у него удрученный.

Женщина сообщила, что Майя, воспользовавшись тем, что доктор проводит сеанс, пошла прогуляться.

Психолог едва обратил внимание на ее слова.

– Скажите ей, что я приеду завтра, – бросил он на ходу.

Ему вовсе не хотелось видеть Майю, не было настроения. И представить только, что по пути сюда он не думал ни о чем другом, только о том, с каким выражением лица примет девушка редкую книгу, приобретенную специально для нее. Он насладился бы, видя, как она ошеломлена, как на белоснежной коже щек проступает румянец.

На обратном пути во Флоренцию томик в пурпурной обложке так и лежал на сиденье «дефендера», бесполезный, как все, что в жизни легковесно, когда эту самую жизнь словно подавляет реальность. Ныне ничтожный дар казался ему неуместным. Ведь он ездит сюда не для Майи, а для Эвы. Как он мог так быстро об этом забыть?

На самом деле, ведя машину ясным вечером конца февраля, Джербер был прежде всего зол на самого себя и искал повод для самобичевания. Плененного мальчика из истории Эвы нельзя было освободить, доктор никак не мог помочь ему. Никто не мог.

Если предположить, что мальчик вообще существовал.

Но последнее соображение утрачивало смысл: истории, касающиеся детей, даже вымышленные, глубоко трогают душу.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Фраза негодяя не выходила из головы.