Дом последней надежды

Не мешай… Шину ходила и покрикивала, не стесняясь порой и затрещины отвешивать, когда полагала, что работают женщины недостаточно быстро.

— Мы им платим, и много, — сказала она, слегка кривясь.

А я промолчала.

Глиняные стены оказались укрыты изнутри панелями из темно-красного, с прожилками, дерева. И, натертое смесью масел и рисовой водки, то заблестело, обрело исконную бархатистую поверхность.

Полки ожили.

Сундуки оказались бездонны.

А соседи любопытны.

— Вот, значит, как. — Первой появилась женщина с круглым пухлым лицом и на удивление тощим телом. Причем худобу эту не способно было скрыть богатое томэсодэ. Расшитое алым и желтым шелками по темной ткани, оно было, пожалуй, почти безвкусным, а обилие украшений, воткнутых в высокую, слишком уж высокую прическу, чтобы поверить, что сделана она из собственных волос, и вовсе делало голову похожей на аляповатый, странного вида цветок. — А я не верила, что он и вправду продал…

Женщина вошла и по-хозяйски осмотрелась. Прицокнула языком.

— Тысяча, — сказала она, не глядя на меня. — Сегодня же доставят…

Это на пятьсот больше, чем лавка стоила.

— Нет, — ответила я.

— Больше тебе никто не даст.

— И не надо.

Я не собиралась продавать лавку. Неожиданно место это, сперва показавшееся на диво убогим, преобразилось, да и… я ведь обещала.

Дом в добрые руки…

А ее, пусть и холеные, облаченные по новой моде в тончайшие перчатки из красного шелка, добрыми явно не были. И сама эта женщина дому не нравилась. Он с удовольствием бы поставил ей подножку приподнятым порогом или же выкатил навстречу сундук, чтобы острый край его впился в тело…

Нет уж, никаких шалостей.

И дом вздохнул.

— Упрямая, значит? — Я удостоилась взгляда. И глаза ее были по-змеиному холодны. — Ты и вправду думаешь, что у тебя получится торговать?

Насмешка.

И снисходительность.

— Почему нет?

Эта женщина пусть и при муже пребывает, как и полагается приличной особе, но давно уже ведет дела сама. А супруг ее, человек тихий и спокойный, дает лишь имя. И не лезет в дела, в которых ровным счетом ничего не понимает.

— Почему? И вправду… — Смешок. И губы кривятся, они тонкие, и даже красная краска, которой рисовали традиционный круг, не способна скрыть этой тонкости. Резкости.

— Какая смешная девочка…

Служанки, тенями державшиеся за госпожой, тоже хихикают…

— Смотри, позже я не дам за эту развалину и сотни…

У выхода она оборачивается.

— Старик был дураком… а ты, говорят, до весны не доживешь. Подумай…

Думать долго мне не позволили.