Дом последней надежды

Мужчина закашлялся и постучал себя по груди.

— Что случилось? — Я не позволила тьерингу задвинуть себя за спину, хотя Иоко определенно была не против подобного варианта. С мужчинами должны разговаривать другие мужчины, а женщине надлежит тихо и скромно дожидаться в стороне. Еще чего.

Толстяк повернулся ко мне.

Три подбородка полностью скрывали короткую шею. Пухлые щеки начали обвисать, а глаза почти исчезли в подушках век.

— Эта девка меня оскорбила, — заявил он, пытаясь отдышаться.

— Какая? — уточнила я."

"Мацухито застыла столбом. Шину с видимым спокойствием оглаживала меховую накидку, снимая с длинного ворса мусор. Кэед вышивала. И все трое старательно делали вид, что к гневливому господину отношения не имеют.

— Эта, — палец, украшенный тремя перстнями, указал на Шину.

— И чем же?

Уши господина покраснели. Не хватало, чтобы у него тут инфаркт случился. Или инсульт. Или еще какая пакость… нам тогда вовек не отмыться.

— Я велел ей отослать меха, — произнес он, промокнув лоб шелковым платком, который снял с руки. И поморщился, верно, вспомнив о толстом слое пудры, в которой ныне появились проталины. — Ко мне… в дом… а она потребовала денег.

Какая несказанная наглость.

— И что именно вам показалось оскорбительным? — Я приняла руку тьеринга и поднялась на помост. — Разве в Кодексе Тануки, который чтим и ныне и, полагаю, ведом господину, ибо вижу я, что господин умен и хорошо образован…

Лесть еще никогда и никому не мешала. А ссориться с человеком, который, может, и не слишком знатен — знать, как подсказывала память Иоко, в большинстве своем держалась много скромнее, — но весьма состоятелен, мне не с руки.

— …а потому просто позабыл, верно, что за любой товар надлежит продавцу заплатить. Ибо то, что взято без платы, называется некрасивым словом кража…

Толстяк запыхтел. И красноты прибавилось. И кажется, в краже его еще не обвиняли. Ничего, все когда-либо случается впервые…

— …а я и представить себе не способна, чтобы господин, столь великий, даже мысль позволит себе некрасивую, не говоря уже о деянии…

Мысль он явно позволил себе, и не одну.

Да и деяния… интересно, куда наша охрана разбрелась. И судя по тому, как хмурился мой тьеринг… ладно, не мой, но сам к нам привязался, его тоже несказанно занимал этот вопрос.

— И потому в силу скромного разумения своего… — Я говорила, глядя на собственные руки, которые, несмотря на заботу моей оннасю, потемнели и обзавелись парой мозолей.

Нехорошо.

В прошлой жизни, особенно в последние годы, я много времени уделяла внешности. Быть может, слишком много и… мне казалось, это важно.