Дом-фантом в приданое

 — Олимпиада Владимировна улыбнулась воспоминанию. — Повела меня в булочную на Гоголевский и купила килограмм таких конфет. И сказала, чтобы я ни у кого ничего не брала.

— На каком этаже он живет?

— На первом, — сказала Люсинда. — Рядом с нами. Там, на первом, мы с тетей Верочкой, Люба, баба Фима и Филипыч.

— Вы видели, как он оказался на площадке, когда госпожа Парамонова кинулась на… писателя?

Олимпиада посмотрела на Люсинду и пожала плечами. Люсинда покрутила головой.

— Не, мы не видели! Да они дрались-то как, разве еще за чем уследишь! Упокой, господи, Парамонова, но жену его я терпеть не могу! Все она ко мне вяжется, все бдительность проявляет. Я ей — идите, женщина, в народную дружину, там и проявляйте, а у меня все справки на руках, и нечего меня проверять!

— Ну, откуда он мог взяться? — с некоторой досадой спросила Олимпиада. — С работы наверняка пришел, а тут у нас такая история!..

То, что Красин пришел не с работы, Добровольскому было очевидно. Он еще помолчал и спросил задумчиво:

— А у него есть валенки?

Девицы опять переглянулись и уставились на него.

— Да у нас у всех есть, — сообщила Олимпиада. — Тут же не чистит никто! Бывает, так завалит, что до стоянки только в валенках и дойдешь.

— А я так и на работу в валенках еду, — подхватила Люсинда. — Холодно целый день стоймя стоять! Я и портянки умею наматывать, и варежки подшила, баечку внутрь сунула и подшила! Правда, я сейчас в варежках не работаю, потому что у меня рефлектор в палатке, а раньше только в них!..

— Понятно, — сказал Добровольский.

В Женеве никто не ходил в валенках, круглый год было солнечно, и в феврале цвела магнолия. По набережной бегали дети, коляски стояли как попало, и подростки в роликовых коньках старательно их объезжали. В ботаническом саду в воскресенье утром не протолкнуться — все приходят завтракать на лужайки, с корзинами, пледами и детьми, а потом уезжают в горы, загорать или кататься на лыжах, смотря по сезону.

Офис Добровольского находится в центре, впрочем, в Женеве центр везде, на вымощенной булыжником, круто поднимающейся вверх улочке, и повар-француз из ресторанчика напротив всегда готовил ему один и тот же салат — крупно нарезанные помидоры с козьим сыром и приправами. Добровольский ел салат, запивал его холодным белым вином, смотрел на прохожих и совершенно точно знал, что будет завтра, послезавтра и через год. Кажется, это называется стабильность.

Валенки и баечка, подшитая в варежки, были так же далеки от него, как Британия от Гондураса.

Только почему-то нынче он чувствовал себя как раз гондурасцем, а не британцем, — тем, кому приходится растолковывать самые простые вещи и который не понимает самых простых слов вроде «ботвы»!

— Значит, валенки есть у всех, — подытожил он. — Понятно.