Дом-фантом в приданое

И не взял визитку!

Олежка остался с протянутой рукой, в которой была зажата визитка, и рассердился. Теперь придется хитроумным способом препровождать ее обратно в карман, да еще Олимпиада не стала разговаривать с ним на площадке, а зашла в квартиру и эту дуру приезжую за собой потащила!.. Еще не хватает!

Он вошел в квартиру как был, в ботинках и куртке, прошагал на кухню, где Олимпиада возилась с чайником, и возопил грозным голосом:

— Олимпиада!

Она бросила чайник, повернулась и спросила:

— Что тебе нужно?!

Приезжая дура стояла у окна, прижимая ладони к щекам.

— Липа, я хочу поговорить с тобой без свидетелей. И я требую, чтобы ты попросила свою подругу… уйти.

Олимпиада прищурилась — верный признак того, что она раздражена и вот-вот скажет какую-нибудь гадость.

— Я могу попросить тебя уйти. Хочешь?

— Что? — помедлив, спросил Олежка и побледнел. Олимпиада вдруг подумала, что он всегда бледнел и краснел, будто по собственному желанию.

Добровольский у нее на глазах ни разу не побледнел и не покраснел, даже когда на крыше ползал и с лестницы падал!

— Липа, я не желаю разговаривать с тобой в таком тоне!

— А я не хочу, чтобы ты обижал мою подругу!

— Какая она тебе подруга, черт побери! Рыночная шлюха!

Люсинда отняла руки от щек и посмотрела печально. И сказала тоже печально:

— Кто бы говорил!..

И вышла из кухни.

Олимпиада бросилась за ней, и Олежка тоже бросился, потому что вдруг начал понимать, что дело пахнет керосином, и все они оказались в комнате, где в кресле сидел Добровольский и листал дамский журнал.

Он посмотрел на Олежку с интересом.

Олежка отвернулся.

Почему он не учуял этот самый керосин раньше — непонятно, ведь он вообще-то был довольно чувствительный мальчик, и интуиция у него развита, и чувство опасности! Все это у него было, а керосин не учуял.

Прошляпил. Пропустил. Как он мог?!

Нужно было атаковать так, чтобы Олимпиада даже в голову не смогла взять, что он в чем-то виноват, чтобы она даже думать об этом не смела… Но как атаковать, когда чужой здоровый мужик, похожий на шкаф, так неторопливо сложил журнал, аккуратно вернул его на столик и свободно положил ногу на ногу?!

Чужой мужик ведет себя как хозяин в доме, где истинным хозяином был Олежка?! Или уже не был?

— Липа, — произнес он просительным, совсем не атакующим голосом и покосился на Добровольского. — Липа, сделай так, чтобы она ушла!

— Нет, — это вступил Добровольский, — все будет не так. Сейчас я спрошу, а Люся ответит. Вы ответите мне, Люся?

Вид у Люсинды был совершенно несчастный и растерянный.

— Что? — едва слышно спросила она.