Дом-фантом в приданое

 — Потому что не вы принимали меня на работу! Я уйду, только когда меня уволит Николай Вадимович Сорокин, потому что он-то как раз принимал меня на работу.

— Можешь не сомневаться, — сказала Марина Петровна, достала носовой платок, приложила его к глазам, а потом с отчаянием высморкалась. — Николай Вадимович тебя уволит.

Олимпиаду вдруг отпустило, и она увидела все со стороны — толпу сотрудников в дверях, несчастную, убитую горем и ее, Олимпиадиным, вероломством Марину Петровну, брошенную папку под названием «Деловые издания», скандал, феерия, фарс!.. В их, таком спокойном и мирном отделе, где отродясь ничего не происходило, где самым большим грехом считалось опоздание на работу, где коллеги и сослуживцы часами раскладывали пасьянсы и зевали до слез.

— Простите меня, пожалуйста, — пробормотала Олимпиада, так жалко ей стало Марину Петровну. — Я… у меня в последнее время настроение очень плохое.

Но Марина пальмовую ветвь мира не приняла — даже учитывая, что это была не ветвь, а веточка, листочек от пальмы, мгновенное раскаяние.

— Я не могу оставить этот инцидент без внимания, — величественно сказала она. — Николай Вадимович будет уведомлен обо всем, потому что твоя позиция по отношению к коллективу, в котором ты работаешь, и к своим обязанностям просто чудовищна.

— А вот про коллектив я еще ни слова не сказала! — брякнула моментально ожесточившаяся Олимпиада.

Хотят увольнять и «доводить до сведения» Николая Вадимовича — пожалуйста, ради бога, увольняйте и доводите!

— Я думаю, что сейчас тебе лучше всего уехать домой, — продолжала Марина Петровна. — И так по твоей милости рабочий день практически сорван!

Олимпиада быстро собралась и уехала, но не домой, а к матери, на Речной вокзал.

Там все было ужасно. Как всегда.

Квартира стояла распахнутой настежь, так что видны были неприличные в своей нищете и ободранности обои, и сквозняком качало дверь в туалет — туда-сюда, туда-сюда. На вешалке болоньевое пальтецо и почему-то мужская фетровая шляпа, с одного боку, похоже, облитая майонезом. Где-то гремят кастрюли, и кажется, что это черти в аду собираются варить грешников.

Олимпиада зашла, стараясь не касаться белой курточкой стен и шкафов, стараясь не дышать перегаром и какой-то чудовищной махрой, от которой сразу подкатилась тошнота."

"— Мам! — позвала она и прислушалась. — Мама!

Никто не отозвался, адские кастрюли продолжали греметь, и Олимпиада, прикрыв за собой дверь, пошла дальше, мимо комнаты, где давно уже не осталось никакой мебели и на полу, на разостланных газетах, спал мужик, заросший сивым волосом. От него нестерпимо воняло застарелой мочой. Он был в пальто, но почему-то снял ботинки, которые аккуратно стояли на пороге.

Древние лыжные ботинки без шнурков.