Доктор Барченко (СИ)

Лекции и практикумы по анатомии почему-то выветрились: Александр во всех иных ситуациях помнил строение человеческого тела, но тут - как отрезало внезапным помрачением.

Потом их привезли к театру военных действий. Намек на то, что каждый играет свою роль - черепа бедного Йорика из ""Гамлета"". В первую ночь на фронте ему приснился археоптерикс. Громадный, он заслонял небо. Перья ископаемой птицы светились закатным золотом. Годные только для цепляния за ветки лапки выводили в воздухе странные узоры, напоминавшие скандинавские руны. Глаза археоптерикса мрачно смотрели на Барченко.

Он проснулся. Немцы беспорядочно, вслепую, били по окопу. Яркие перья - это отблески далеких огней. Глаза - пули, летевшие прямо в него."

"- Чего стоишь, хватай винтовку и стреляй! Стреляй, трус! Стреляй!

... Голову облекло чем-то горячим и липким.

- Кровь - услышал он и тут же провалился в глубокую тьму. Он ранен. Очнулся в лазарете. Сестра милосердия утроила страдания, пересказывая штабную сводку, согласно которой Александр Барченко оборонял позицию и продолжал бой, несмотря на ранения. Оказывается, пуля попала еще и в руку, а он даже не почувствовал. Ругаться при миловидной сестричке, в крахмально белом передничке с красным крестом и таком же белейшем монашеском головном уборе, разумеется, нельзя, но Барченко не сдержался.

- На войне нельзя не убивать - сказала она ему. Бог простит.

Но даже умнейший эзотерик, герцог З., не сказал бы, простятся ли ему эти загубленные немцы, или не простятся.

В бреду Александру снился один и тот же сон. Он повторялся настолько часто, что запомнился вплоть до мельчайших деталей. Будто бы кончилась война. Ранним летним утром, когда на траве еще немало холодной росы, он идет по северному лесу. Солнце ярко освещает ряд лиственниц. Хвоя у них странная, не зеленая, но красноватая, цвета древесины персикового дерева, если ее срезать.

Мерещится, что лиственница чуть ли не горит, освещаемая солнцем.

- Поклонись дереву - слышится чей-то голос.

Лиственницы склоняют свои ветви, создавая арку, и Барченко наклоняется вслед за ними. На лиственнице сидит прекрасный археоптерикс. Перья его отливают пурпуром и золотом, маленькая хищная пасть приветливо раскрыта, обнажая мелкие, но острые зубы. У археоптерикса четыре крыла: два крупные, годные к полету, и два поменьше, маневренные. Крючковатые сильные лапы с длинными изогнутыми когтями цепко держатся за ветку. Александр любуется археоптериксом, чувствует, что он настоящий, живой, теплый, и место это хорошо известно, он был там раньше.

Выздоравливая, Барченко осознал одну страшную вещь: мир бреда, в который он прятался после ранений, мало чем отличался от нахлынувшей реальности.