Дочь седых белогорий

Он ходит у костра по поляне, спотыкается, придерживает непосильную и неудобную саблю и восторженным голосом поёт песню о том, какой он лихой охотник и казак.

Дмитрий понимает настроение тестя, в продолжение веселья кричит:

– Семён! А ну давай балалайку! Тресни что-нибудь, пусть душа потешится!

Один из старателей понял, полез в вещмешок, вытащил балалайку, попробовал струны, что-то подтянул и брякнул так, что закачались вековые кедры!

Замер Загбой высохшим пнем. Восторженная Ченка вытянулась рябиной. Даже кроха Ул я притихла от необычного, нового звука. Что за диво? То ли медные колокольчики на оленьих шеях переливаются? Или ветер в упругих ветках деревьев поёт? А может, речка журчит на мелком перекате? Непонятно. А как пригляделись – изумились! Бьёт проворная рука по струнам, дарит весёлую, зажигательную мелодию. Впервые эвенки видят балалайку, слышат игру. И кажется им, что эти простые, народные переливы сопоставимы с даром добрых духов, подарившим людям тайги тепло, покой, достаток на всю оставшуюся жизнь.

Все вокруг вскочили на ноги, пустились в пляс. Восторженное настроение заполонило чёрствые души старателей. Каждый норовит выкинуть коленце как можно чуднее, заковыристей. И вприсядку, и наскоком, и на руках – кто как может. Подхватили Загбоя, втянули в круг. Тут же и Ченка с Улей на руках топчет босыми ногами зелёную траву, мягко покачивает дочку, которая молчит.

Казаки смешались с мужиками, не разобрать, кто и где находится, мечутся в куче, как просыпанный горох. А вот и сотник Кулаков вышел из тени, размахивает руками, как могучий ворон, сопротивляющийся плотному потоку ветра. Присядет, ногу выкинет, вновь встанет и опять падает. А за ним и сам пристав Берестов, Фёдор Степанович, цаплей скачет, с одной ноги на вторую переваливается, руки за затылок заламывает. Дмитрию тоже ничего не остаётся, как поддержать честную компанию. А как иначе? Стоит не угодить господам-начальникам, и разговор будет другой. Так что уж волей-неволей, хочешь не хочешь, а надо стелиться податливым мхом под ноги представителей власти.

Только один лишь приказчик у костра сидит, в ладоши хлопает, но глаза суровые, смотрят исподлобья на окружающих, оценивающее, как будто кругом не простые мужики, а басурманы-враги. И тому есть причина. Многое повидал на своём веку Илья Трифонович Мукосеев. В свои неполные сорок пять лет успел выучиться в торговой школе, заиметь своё дело, побывать на каторге, обойти половину Сибири и наконец-то остановиться, залечь на дно до поры до времени в глухой волости, под крылом самого губернатора Нефёдова, который лично порекомендовал своего полномочного в распоряжение новоявленного купца-золотопромышленника. А Дмитрию ничего не оставалось, как принять опытного человека на работу.