Дочь палача

 — Я приказываю…

Внезапно Симона, словно волной, накрыла чернота. Напряжение последних дней, смертельный ужас и беспокойство за Магдалену. Он яростно оттолкнул от себя отца, так что тот задохнулся от изумления. В то же мгновение музыка умолкла, и все присутствующие отчетливо услышали слова Симона.

— Не тебе мне приказывать! Не тебе! — прохрипел он, так и не отдышавшись после танца. — Кто ты вообще такой? Мелкий, неумелый фельдшер, что всем старается угодить! Ставить клизмы и нюхать мочу — вот все, что ты умеешь!

Щеку обожгло ударом. Отец его побледнел, он так и не опустил ладони. Симон понял, что зашел слишком далеко. Прежде чем он успел извиниться, Бонифаций Фронвизер развернулся и растворился в темноте.

— Отец! — крикнул он ему вслед.

Но снова заиграла музыка, пары снова от них отвернулись. Симон взглянул на Магдалену, она качала головой.

— Не стоило тебе так поступать, — сказала она. — Он все-таки твой отец. Мой тебе за такое уж точно голову бы оторвал.

— Почему здесь каждый хочет непременно упрекнуть меня в чем-нибудь? — пробормотал Симон. Его недолгие минуты с Магдаленой истекли. Он отвернулся и оставил ее стоять возле танцующих. Теперь ему необходима была кружка пива.

Симон двинулся к пивной бочке, поднятой на козлы. Путь его пролегал рядом со столом советников. За ним сидели с грустными лицами аристократы Земер, Хольцхофер, Августин и Пюхнер. Граф отошел к своим солдатам проверить, все ли в порядке. Наконец дворянам представилась возможность поговорить о предстоящих днях и неделях. Они обеспокоенно склонились друг у другу. Среди них, словно каменный, сидел Иоганн Лехнер, погруженный в собственные мысли.

Симон остановился и посмотрел из темноты на картину перед собой. Она ему о чем-то напомнила.

Четыре дворянина. Секретарь. Стол…

В голове у него стучало после танца. В теле еще чувствовалось напряжение последней ночи. Дома он уже выпил две кружки пива. Потому до него не сразу дошло.

Но потом он почувствовал, как недостающее звено соединило всю цепочку воедино.

Симон нерешительно обернулся. За столом далеко позади сидел в одиночестве священник и наблюдал за танцующими. Выражение неприятия на его лице сменялось удовлетворением. Как представитель духовенства он, конечно, не мог одобрить дикого языческого действа. Но и ему явно доставляли наслаждение теплая ночь, мерцание огня и веселая музыка. Симон направился к нему и без разрешения сел рядом. Священник с удивлением взглянул на него.

— Сын мой, уж не решил ли ты сейчас исповедоваться? — спросил он. — Хотя… судя по тому, что я сейчас увидел, тебе это необходимо.

Симон покачал головой.

— Нет, ваше преподобие, — сказал он. — Мне нужно спросить кое-что. В тот раз, мне кажется, я не совсем правильно вас понял.