Кристин, дочь Лавранса

Эрленд поднял на мгновение лицо, – ей вдруг вспомнился человек, которому однажды подали милостыню в монастыре: он поцеловал протянутый ему хлеб. Она опрокинулась навзничь на сено, широко раскинув руки, и позволила Эрленду делать что он хочет.

Она сидела прямая и неподвижная, когда Эрленд поднял голову, уроненную на руки. Он быстро поднялся на локте:

– Не смотри так… Кристин!

Его голос причинил новую жестокую боль душе Кристин, – значит, он даже не рад, он тоже несчастен…

– Кристин, Кристин… Может, ты думаешь, что я заманил тебя к себе в лес нарочно, потому что хотел причинить тебе это… взять тебя силой? – спросил он ее немного спустя.

Она погладила его по голове, не глядя на него.

– Ведь насилием это не было, ведь ты бы отпустил меня такою же, какою я пришла, если бы я попросила тебя… – тихо сказала она.

– Не знаю, – ответил он и спрятал лицо в ее коленях.

– Может, ты думаешь, что я изменю тебе? – страстно спросил он. – Кристин, клянусь тебе своей христианской верой, – пусть Бог отвернется от меня в мой последний миг, если я не сохраню верность тебе до смертного часа…

Она ничего не могла выговорить и только все гладила его по голове.

– Не пора ли мне идти домой? – спросила она наконец, и ей показалось, что она в смертельном страхе ждет его ответа.

– Пожалуй, что так, – мрачно отвечал он. Быстро встал, подошел к лошади и принялся отвязывать поводья.

Тогда и она поднялась. Медленно, устало и болезненно она начинала понимать… Она сама не знала, чего ждала от Эрленда, – что Эрленд должен сделать? Посадить ее на лошадь и увезти с собою, чтобы ей не надо было возвращаться к другим людям?.. Как будто все ее тело ныло, пораженное, – неужели вот это недоброе и воспевается во всех песнях? И так как Эрленд причинил это ей, Кристин до того чувствовала теперь себя его вещью, что не в силах была понять, как она сможет продолжать жить не в его руках. Теперь она должна была уйти от него, но не могла постичь, что это произойдет…

Он шел через лес пешком, ведя лошадь под уздцы; в руке его была рука Кристин, но оба молчали, не находя слов.

Когда они отошли так далеко, что увидели строения Скуга, Эрленд распрощался с Кристин:

– Кристин… Не будь такой печальной… Раньше, чем ты думаешь, придет тот день, когда ты станешь моей законной женой…

Но сердце у нее упало, когда Эрленд так сказал.

– Значит, тебе нужно уехать от меня? – со страхом спросила она.

– Сейчас же, как ты уедешь из Скуга, – сказал он, и голос его звучал бодрее. – Если не будет войны, то я поговорю с Мюнаном; он давно уже пристает ко мне, чтобы я женился. Он, конечно, поедет со мной к твоему отцу и будет ходатаем за меня.