Дочь седых белогорий

А может быть, это бьётся пойманный в петлю заяц или вороная желна призывает своих сородичей к пиру? Но это далеко не так. Егор понимает значение этих криков, вздрагивает при каждом отголоске, сжимается в комок и нервно вздыхает.

Но вот наконец-то натекает равномерный, быстрый шорох: на лыжах к чуму спешит человек. Вот он подкатывается к жилищу, останавливается, развязывает юксы и делает несколько шагов к входу. Кротким жестом распахивается шкура, и с морозным воздухом внутрь помещения входит Загбой. Даже не посмотрев на русского, он присаживается на свою лежанку и, не говоря ни слова, начинает набивать табаком трубку. Егор понимает ответственность момента, знает, что степенные эвенки перед каждым разговором должны выдержать необходимую паузу, терпеливо ждёт, когда охотник подкурит от уголька и вдохнёт в себя сизый дым. Он смотрит ему в лицо внимательным взглядом, призывая к разговору.

– Плохо, отнако. Шипко плохо. Мучиится доська. Не может ротить сама. Помрёт, наверное… – глухо говорит Загбой и роняет на грудь голову.

– Так что же ты, дурья твоя башка?! Зачем было девчонку в тайгу гнать? – нервно взрывается Егор. – Говорил, что нельзя её из чума выпускать. Пусть бы рожала здесь. Я бы ей помог… Знаю что к чему, глядишь – всё нормально будет…

– Незя так, отнако. Злые духи гневаться путут. У нас так сегда – баба толжна одна ротить, чтобы никто не знал и не вител… – пытается роптать Загбой, но русский его гневно перебивает:

– Да плевал я на твои законы и на твоего Амаку вместе с Харги и с чёртом рогатым! У нас все девки в банях родят, обязательно с повитухой, иначе и нельзя!

Загбой роняет трубку, в страхе смотрит на русского и торопливо шепчет:

– Ой, бое! Пашто так каваришь? Шипка плохо каваришь, духи гневаться путут, бета путет, мор путет. Помирать путем, отнако…

– Дурак ты и есть дурак! Оставил девку одну, она и так умрёт, не сможет одна родить! Там, наверное, уже ребенок задохнулся, а ты здесь слюни пускаешь. Последний раз спрашиваю, приведёшь Ченку сюда? Загбой неуверенно мотает косматой головой и пятится в угол чума:

– Нет, отнако… Харги гневаться путет…

– Да и пошёл ты!.. – отчаянно ругается Егор и начинает надевать штаны. – Первый раз вижу такого козла, кто своей дочери смерти желает… Духи ему дороже… Где мой бродень?

Эвенк что-то бессвязно лопочет, но протягивает русскому правую обувку. Тот поспешно натягивает её на ногу, накидывает на плечи свою суконную куртку, проверяет на поясе наличие ножа и коряво выползает из чума.

Ползать на трёх точках опоры – на двух руках и одном, правом, колене – Егор научился около месяца назад. Левую ногу после схватки с шатуном спасти не удалось.