До самой смерти

Я замираю. Первая мысль – от Кэрол. С бьющимся сердцем предвкушаю, что увижу ее почерк. Но нет, письмо не от нее.

Мне пишет Жаклин Прир. Девочка, которая перерезала вены.

Быстро перелистываю страницы, достаю вложенную в конверт фотографию.

– Господь всемогущий! – невольно восклицаю я, и сестра Морис сразу хмурится. – Простите за богохульство, сестра, я просто удивилась – у нее все хорошо. Жаклин в полном порядке. Только посмотрите!

– Неужели все родные? – удивляется Салли и передает снимок сестре Морис.

Та молча прижимает крестик, который носит на шее, к губам.

Я лишь тогда ощущаю давно сжатую внутри меня пружину. Она не разжалась во время встречи в парке. Во время жуткого признания сестры Джоанны. Во время драки с Мелоди и ее приятелем. Во время прошедшей словно в тумане вечеринки.

Пружина разжимается до конца, у меня слабеют ноги, и я поспешно отворачиваюсь, пряча искаженное плачем лицо.

Такси опаздывает. Заказали на половину двенадцатого, а водитель сигналит под окнами не раньше полуночи.

– Тебе лучше, Бет? – беспокоится сестра Морис и сует мне карточку с адресом ордена в Бельгии.

– Намного! Я просто переутомилась, сестра. Трудный выдался день – Мелоди и все такое… Я позвоню! Буду держать в курсе насчет фильма.

Я целую ее в щеку, мне ужасно неловко. Ненавижу плакать на людях.

Потом смотрю в заднее окно машины, как сестра Морис машет из кухни. Водитель сворачивает направо и отъезжает, шуршит под колесами гравий.

Увидим ли мы когда-нибудь школу? Что будем делать теперь, учитывая последние новости? Пойдем ли мы с Салли в полицию или оставим все как есть? Закроем ли ящик Пандоры наглухо?

Едем по темным улицам, Салли засыпает под мерное урчание мотора. У гостиницы я расплачиваюсь и легонько толкаю подругу в бок. У водителя на приборной доске фотография детей – рыженькая девочка с яркими веснушками и мальчик с выпавшим передним зубом. Оба широко улыбаются, а отец обнуляет счетчик для следующей поездки. Я представляю, как они сейчас мирно сопят в кроватках, а днем мама будет на них шикать, чтобы дали папе поспать перед ночной сменой. Оставляю огромные чаевые и поторапливаю Салли.

Заходим в вертящиеся двери. Свет в фойе гостиницы приглушен, ночной воздух наполнен сладким ароматом таинственности. Полуночная служба. Ночь фейерверков. За стойкой другая девушка, не та, что дежурила днем, – зевает и торопливо прячет под стойку книжку в ярко-розовой обложке. В баре напротив тоже полумрак – там никого нет, кроме двух бизнесменов в выпущенных рубашках и съехавших набок галстуках. В руках у них стаканы с бренди, один из мужчин положил ноги на соседний стул и шевелит пальцами. В носке дырка.

Я направляюсь к стойке узнать, не было ли сообщений от Эда.