От дворца до острога

Пешие и конные жандармы рассыпались по улице и всякого, кто имел какиенибудь признаки студента (мундир, очки и подобное), бесцеремонно хватали за шиворот, стаскивали с дрожек, кто ехал, и тащили в часть… Некоторых студентов били палашами или чем попало. Сюда присоединились еще лавочники и прочая челядь, которой полиция успела объявить, что студенты хотят вместе с помещиками отнять у крестьян волю и что это все поляки бунтуют (какая нелепая несообразность!). Чернь также ловила студентов и с криками выдавала полиции. Многие посторонние были схвачены толпой по недоразумению, что они студенты. Иной студент шел, не зная ничего, по улице, и его беспардонно тащили в часть… Лавочники и прочая челядь обнаружили себя против студентов, называя их буянами, говоря, что здесь действовали больше поляки, что они шли разбить окна у губернатора: ходили самые нелепые слухи» (87; 48–49). Здесь следует иметь в виду еще и то, что полицейские и жандармские солдаты были все теми же мещанами и бывшими крестьянами, только одетыми в форму и облеченными властью.

И еще был у русского мещанства один объект для неприязни, издевательства и даже ненависти – крестьянин. Ведь основная масса мещанства приписалась в это сословие, выйдя из крестьян, разбогатев на торговле и скупке-перепродаже продуктов земледелия и скотоводства, на мелких подрядах. Крестьянское прошлое с его нескончаемым тяжелым трудом от зари до зари, недоеданием и постоянной угрозой голода, абсолютным бесправием перед всяким «начальством», каждым проезжим «барином» было ненавистно мещанину. И он любым способом стремился отчураться от этого прошлого и забыть его. «Вышедший на линию», выбившийся из крестьянской среды мужик наряжал своих детишек в «пальтончики» и учил их по-барски «мерсикать ножкой». Мещанин был почти столь же бесправен и почти столь же не обеспечен материально, как крестьянин. И его нарочитое отчуждение от крестьянина было средством социальной мимикрии: авось какой-нибудь городовой или квартальный сочтет его принадлежащим к «чистой публике», а не к «серому народу», и не полезет сходу кулаком в рыло, не потребует двугривенного.

Эту ненависть к крестьянину мы видим у самого мещанского писателя – Максима Горького, для которого живущий чужим трудом вор Челкаш гораздо чище и благороднее крестьянского парня, пошедшего на преступление, чтобы купить кормилицу-корову.