Дни нашей жизни

Что, если мой блеф разозлит его еще больше и натолкнет слить переписку из мести? Это ведь можно сделать анонимно: никто не узнает, что вторым собеседником был он, а у меня самого ничего не осталось, я все удалил…

В голову мне тут же пришла спасительная мысль: «Он-то не знает, что у меня ничего нет. Значит, тоже блефует».

Так и продолжались эти терзания; я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то паниковал: конечно же, расскажет, и это очевидно. Измотанный сомнениями, я даже расплакался вечером, прямо за ужином. Ваня удивленно на меня уставился:

– Ты че?

А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я зарыдал еще сильнее.

Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чем-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было еще хуже. Поэтому я пошел за ним, и мы сели на кровать в моей комнате.

Какое-то время он молча смотрел, как я судорожно всхлипываю. Потом просто спросил:

– Плохо, да?

Он не уточнил, что плохо, кому плохо… Но я закивал.

– Хочешь рассказать?

Я интенсивно замотал головой.

– Не хочешь или не можешь?

– И не хочу, и не могу.

Он кивнул.

– Ладно. Но если сочтешь нужным – пожалуйста, расскажи. – С этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.

Потом он ушел, а я остался в комнате один.

И было так темно…

Кипяток

В школьной столовой было два негласных правила. Первое: нельзя занимать место за столом, если ты ничего не ешь или не пьешь. Второе: кипяток не бесплатный и стоит один рубль."

"Но на всех переменах, кроме большой, предназначенной для обеда, школьная столовая пустовала, погруженная в тишину, и отлично подходила для интеллектуальных занятий и размышлений. Открыв в ней такое свойство, я проводил здесь все перемены, всякий раз покупая кипяток за право пребывания на чужой территории. Там же впервые за долгое время я вновь начал писать и с удивлением обнаружил, что изменился и в творчестве: я больше не мог написать ни сказку, ни фантастическую повесть. Все, что приходило мне в голову, было пропитано реализмом и трагизмом и отчетливо напоминало настоящую жизнь.

В каком-то смысле творчество меня спасало, позволяло сублимировать эмоции. После разрыва отношений с Глебом я думал, что уже никогда не заживу как прежде: голову занимали только мысли о том, что мы делали. Это приводило меня в ужас; мне казалось, что теперь вся моя жизнь будет подчинена одним только этим желаниям. Неужели так живут все? Или я просто приобрел зависимость?

И тогда я решил снова начать писать, чтобы отвлечься. Написанное я анонимно публиковал в интернете и, получая восторженные отзывы от читателей, все больше приходил к пониманию, что всю жизнь искал себя не там.