Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Единственное, не могу понять, зачем тебе это надо, ты же вроде любишь искусство?» Рома сидел, потупясь, а я продолжил: «Ты ходишь по театру, громко рассказывая, что не любишь такого-то танцовщика, презираешь такого-то, не переносишь третьего. Но им всем на спектаклях ты кричишь „браво“. А мне, называя меня своим любимым артистом, делаешь сплошные гадости. Бог тебе судья. Я хочу попросить только об одном – чтобы твои интересы никогда больше не задевали ни меня, ни моих учеников».

Я взглянул на Валю, увидел, что она выдохнула, на ее лице проступил румянец. Она взяла наполненную до краев рюмку водки и выпила ее залпом…

Рома и сегодня в Большом театре на своем посту. Он всегда поздравляет меня со всеми праздниками, мы с ним общаемся. Он даже приезжал в Вагановскую академию, ходил на наши концерты. Однажды я его попросил: «Ром, ты все эти годы мне не аплодировал, не кричал „браво“, и сейчас не стоит. Если тебе понравится то, что я делаю, похлопай как рядовой зритель, но никаких демонстраций устраивать не надо. Очень тебя прошу». «Да тебе и не надо! – замялся Рома. – Тебя и так любят». – «Я переживу, – засмеялся я, – я все это переживу».

46

С невероятным упорством Филин делал все, чтобы отравить мой последний сезон в Большом театре. Притом говорил на каждом шагу: «У Коли невыносимый характер, но он гений! Я упрашиваю его учеников с ним работать. Вы не понимаете, они приходят, плачут, отказываются. Я их уговариваю! Я умоляю их, я мечтаю, чтобы он работал, но никто не хочет с ним иметь дело!» Вместе с тем, он не раз «приглашал» к себе Воронцову и Родькина, требуя: «Напишите от него отказ, напишите отказ!»

Однажды Лина пришла: «Николай Максимович, меня опять вызывал Филин. Сказал, что, если я сейчас от вас уйду, мне дадут женского педагога и „Лебединое озеро“». «Линочка, никаких сомнений, соглашайся, – ответил я, – единственное, хочу тебя предупредить. Он врет. Ты пойди к нему, скажи, что согласна. Если он попросит подписать какую-то бумагу, знай – ему нужна только бумага. Он эту бумагу, что ты от меня отказываешься, тут же опубликует в какой-нибудь газете, а „Лебединое“ ты не получишь никогда».

Лина пошла к Филину. Он тут же положил перед ней бумагу: «Подпиши, что ты от Цискаридзе уходишь». И, когда услышал: «Я ничего не буду подписывать», заорал: «Тогда ничего не получишь!»

На следующий день в театре еду в лифте с шестого этажа на первый. Вдруг остановка. В лифт входит Филин. Если бы я входил и его увидел, я бы развернулся и ушел. Я бы не стал заходить, а он зашел.