Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Крупным шрифтом был набран подзаголовок, что место худрука балета Большого театра занято на пять лет и что Цискаридзе может успокоиться по этому поводу. Эти газеты «от Филина» выглядели серьезным предупреждениям для педагогов: «Вам работать со мной пять лет, делайте выводы, если хотите остаться в театре!»

В завершение своей речи Филин достал заранее заготовленный текст. Только Юля Малхасянц и Лена Буканова молча встали и вышли из кабинета. Все остальные письмо подписали. Причем никто из присутствовавших на том сборище эту телевизионную передачу не видел. Прямо как: «Пастернака не читал, но осуждаю»."

"Больше всего в этой ситуации меня оскорбило и глубоко ранило то, что «филькину грамоту» подписали любимые и уважаемые мной балерины, которых в свое время выжили из ГАБТа. Благодаря именно моим стараниям и ходатайствам их вернули в Большой театр, пригласив на педагогическую работу. Я имею в виду Л. Семеняку и Н. Семизорову. Встретив Нину в коридоре, я сказал: «Как тебе не стыдно против меня что-то подписывать!» На что услышал почти истеричное: «Но ты же призываешь меня расстрелять!» Она смотрела мне прямо в глаза холодно и нагло. Моментально забыв, как еще полгода назад, горячо благодарила за возвращение в ГАБТ.

А «филькина грамота» никакого юридического действия не возымела. Лингвистическая экспертиза не нашла в моих высказываниях ничего крамольного и недопустимого законодательством.

Но несмотря на это обстоятельство, последовало продолжение этой истории. У меня в раздевалке появилась немолодая, грузная, дурно одетая, с отдышкой женщина, которая представилась начальником отдела кадров. Стала уговаривать написать покаянное письмо, что я-де раскаиваюсь и приношу свои извинения. «В чем я должен раскаиваться?» – «Педагоги возмущены вашим высказыванием!» На мой вопрос, кто именно, она отказалась отвечать, так же как отказалась показать письмо. Видя мою несговорчивость, кадровичка решила зайти в другой стороны. Стала говорить, что как взрослый человек, как мать, наконец, она советует мне это письмо написать. Видимо, в руководстве считали, что слово «мать» окажет на меня магическое воздействие.

Сегодня могу признаться – если бы эта «дама» не выглядела так дурно, даже отталкивающе, она, быть может, и уговорила бы меня совершить ту роковую для себя ошибку. Ведь написанное моей рукой покаянное письмо педагогам ГАБТа являлось бы неопровержимым подтверждением того, что я признаю юридически все обвинения, выдвинутые против меня якобы коллективом театра. Случился бы громкий публичный скандал с далеко идущими последствиями. Это был первый, но далеко не последний провал интриги «от Сергея Юрьевича», направленный на то, чтобы уничтожить и выжить меня из театра.