120 дней Содома

Но это не помешало перейти к обычным процедурам. Епископ отслужил, молодых соединили и разрешили им, стоя друг перед другом и на виду у всех, сделать все, что бы они захотели. Но кто бы этому поверил? Приказ и без того был слишком невразумителен, и мальчуган, который уже хорошо знал, что надо делать, восхищенный видом своей невесты и не видя возможности овладеть ею, хотел было лишить ее девства руками, если бы ему дали волю. Этому вовремя воспрепятствовали, и Герцог, завладев ею, тотчас же обработал ее в бедра, пока епископ поступал таким же образом с женихом. Сели обедать. Новобрачные были допущены к трапезе, и так как обоих чудовищно накормили, то, выйдя из-за стола, они удовлетворили – один Дюрсе, другая – Кюрваля, которые счастливо проглотили их маленькие детские извержения. Кофе подавали Огюстин, Фанни, Селадон и Зефир. Герцог приказал Огюстин, чтобы она потрясла Зефиру, а ему – наделать ей в рот, пока он будет извергать семя. Операция удалась на удивление, да так хорошо, что Епископ решил проделать то же самое с Селадоном: Фанни ему трясла; мальчик получил приказ наделать месье в рот в тот момент, когда он почувствует, что его член потек. Но с этой стороны не все удалось так же замечательно, как с другой: ребенок никак не мог испражняться в то же время, что и извергать семя, и, поскольку все это было не более, чем пробное испытание, и устав ничего об этом не говорил, на него не было наложено никакого наказания. Дюрсе заставил посрать Огюстину, а Епископ, у которого стоял как штык, дал пососать себе Фанни в то время, как она отгружала ему в рот; он исторгнул, приступ был неудержим; он слегка помучил Фанни, хотя не мог, к сожалению. ее наказать, как бы сильно, как это было видно, тот ни хотел. Не существовало более вздорного человека, чем Епископ. Едва успев исторгнуть семя, он с удовольствием посылал к черту предмет своего наслаждения; все это знали, и не было ничего, чего бы так сильно боялись юные девочки, супруги и молодые люди, как того, что он вдруг лишится семени. Отдохнув после обеда, все перешли в гостиную, и после того, как каждый занял свое место, Дюкло вернулась к теме своего повествования:

«Иногда я уезжала по делам в город. Они были обыкновенно более доходными, и Фурнье старалась выгадать на них. Однажды она послала меня к старику, Мальтийскому кавалеру, который открыл передо мной нечто, напоминавшее шкаф, весь наполненный ящичками, в каждом из которых стоял фарфоровый горшочек с пометом. Старый развратник прожинал с одной из своих сестер, настоятельницей одного из самых знатных парижских монастырей. Эта добрая женщина, по его просьбе, каждое утро посылала ему коробочек с калом самых прелестных своих воспитанниц.