Пружина для мышеловки

– Дело в том, что меня на самом деле интересует не столько сама Шляхтина, сколько тот человек, которого осудили, опираясь на ее показания.

Ну вот, приехали. Сначала нас интересуют стихи, потом на самом деле не стихи, а Лена Шляхтина, которой они были посвящены, а теперь уже и не Лена, а вовсе даже подсудимый, против которого она давала показания. Еще несколько вопросов – и выяснится, что его интересует не подсудимый, а судья, председательствовавший на процессе, или следователь, потом выплывет жена следователя, потом ее троюродная тетка… И так до бесконечности.

– Понимаете, – продолжал между тем Мусатов, – у меня есть основания думать, что она зачем-то оговорила подсудимого. Если бы она была жива, я бы спросил ее, как все было на самом деле. Но она умерла, и мне приходится искать тех, с кем она общалась. Может быть, она им рассказывала, какие отношения связывали ее с… – он почему-то запнулся, – с этим подсудимым, может быть, она могла мстить ему за что-то…

– И вы полагаете, что будь она жива, она сказала бы вам правду? – скептически осведомился я. – Так вот взяла бы и призналась первому встречному, что давала на суде ложные показания? Да вы большой оптимист, господин Мусатов.

– Вы хотите сказать, что это подсудное дело?

– Вот именно.

– Но сроки давности истекли, так что к ответственности ее привлечь нельзя было бы.

– Для нефтяника вы неплохо осведомлены, – заметил я.

– Я консультировался с опытным юристом, – он холодно взглянул на меня. – В конце концов, я мог бы предложить ей денег, чтобы она рассказала мне правду, которая сегодня ей уже ничем не угрожает. Но это все пустые рассуждения, потому что Елены Васильевны Шляхтиной нет в живых. И моя единственная надежда – это люди, с которыми она в те годы общалась. Они могут что-то знать.

– А откуда у вас такой интерес к этому подсудимому? – вдруг спросила Истомина, которая, наконец, начала задавать правильные вопросы.

– Это мой отец, – коротко ответил Мусатов. – Он был признан невменяемым, помещен на принудительное психиатрическое лечение и умер в больнице. Но сегодня у меня есть основания полагать, что он не был болен, что все это было подстроено, организовано в чьих-то интересах. Я хочу попытаться выяснить, что на самом деле произошло. До недавнего времени я считал себя сыном убийцы. Думаю, вы понимаете, что положительных эмоций это не приносит."

"Не могу сказать, что мне стало стыдно за свои подозрения, но неловкость я испытал. Хотя еще вопрос, не врет ли Мусатов.

– Лена, – медленно проговорила Майя Витальевна, – Лена… Конечно, я расскажу вам все, что вспомню.

* * *…Она с детства была благополучной и обеспеченной, и с детства же стеснялась своего благополучия, стеснялась того, что живет лучше, чем ее подружки, одноклассники, даже соседи.