Пружина для мышеловки

– Почему?

– Мало кто будет рассказывать такое о своих родителях. Даже сейчас. А уж в те времена – тем более. Так что если это действительно было так и Лена об этом не рассказывала, ее можно понять. Но зачем ей было скрывать, что у нее есть брат? Что в этом постыдного? Нет, не понимаю. Впрочем, если брат тоже был болен, тогда… Ужасно, – она снова надела очки и грустно повторила: – Ужасно. Бедная девчонка. Иметь родных, о которых стыдишься рассказывать и делаешь вид, что их совсем нет, – горькая участь. Теперь я понимаю, почему она была такой скрытной. Она просто привыкла молчать, не рассказывать о себе, дозировать информацию, чтобы разговор не зашел о ее семье.

Майя Витальевна твердо стояла на своем: о брате Шляхтина не просто не говорила – даже не упоминала о его существовании, и я так и не понял, кто на самом деле был более скрытным, ее подруга или она сама. Ладно, здесь ничего не прояснилось – пойдем дальше.

– Майя Витальевна, давайте вернемся к тем периодам, когда Шляхтина жила у вас. Вы уверены, что она каждый день уходила на работу?

– А куда же ей было уходить? Будильник я ставила на семь часов, мне нужно было в институт, потом на работу. Лена вставала вместе со мной.

– И уходила вместе с вами?

– Когда как. Иногда мы уходили одновременно и вместе шли к метро, потом разъезжались в разные стороны, а иногда она убегала пораньше, если я долго копалась. Такого, чтобы я уходила, а она оставалась дома, не было ни разу, насколько я помню. А откуда у вас сомнения, Игорь?

– Да дело в том, Майя Витальевна, что Шляхтина брала больничный, своим подругам по общежитию говорила, что болеть будет у вас, потому что вы за ней ухаживаете, когда ей нездоровится. И на работу не выходила.

– Не может быть! – она снова сняла очки, удивленно посмотрела на них, снова не понимая, что это за игрушка у нее в руках, и опять водрузила на нос. – Как это так? Ходила она на работу. Может быть, у нее была еще какая-то подруга, к которой она уходила болеть? Вы проверьте. Потому что у меня она была совершенно здорова. Настроение, конечно, бывало разным, чаще плохим, но это для нее обычно… Она в целом была такая… мрачноватая, тяжелая. И юмор у нее был специфический, черный. Но на здоровье она никогда не жаловалась, иногда, правда, просила какую-нибудь таблетку от головной боли, но покажите мне человека, у которого никогда не болит голова?

В принципе это все можно было бы проверить, если бы не пропасть в тридцать лет… Глупо надеяться, что память сохранит такие мелочи. На всякий случай я спросил. Ну а вдруг?

– Нет, конечно, я не помню. Хотя, погодите-ка, – Истомина оживилась, – я точно помню, что однажды на тот период, когда Лена жила у меня, попал день моего рождения. И я его не отмечала.