Идеальна для меня

Только вот последующие дни мне пришлось просить милостыню на улице, продавать газеты и помогать старушкам за символическую плату.

- Мам, — голос маленькой, наивной Эмми внутри меня заставил вздрогнуть. Это была другая «я» — запуганная, страшащаяся каждого шороха. Но все еще любящая свою маму, готовящая ей завтраки после работы, стирающая вещи, убирающая квартиру. — Тот мужчина вчера разбил окно в моей спальне бутылкой.

Женщина вскинула на меня растерянный взгляд, будто не понимала, кто я вообще такая. В пьяном угаре это случалось довольно часто. Она пила, чтобы забыть о бесчисленных мужчинах в ее постели. И спала с мужчинами, чтобы хоть немного протрезветь.

- И что? — прошипела она, махая рукой в сторону, дескать, убирайся.

- На улице зима и снегопад. Мне намело полную комнату снега, — робко прошептала я, мечтая, чтобы она позволила мне спать с ней. Хоть раз не одной в этом чертовом темном, ужасном доме, полном страхов юности.

- Заклей его скотчем, — сонно пробормотала она, утыкаясь носом в подушку. — Иди, Эмбер. Скоро придет клиент. Я хочу хоть немного поспать! Никто не любит унылых баб. Таких, как ты. Учись, пока я жива, дорогуша.

- Я Эмми, — поправила ее, отворачиваясь и возвращаясь обратно. Носки мои к тому моменту стерлись до дыр, хоть по каменному полу можно было передвигаться лишь в уличной обуви. Но она нужна была для выхода в люди, поэтому я предпочитала босиком.

А затем произошло то, что привело меня в дом сирот, а маму — в психиатрическую клинику. Я боялась остаться одна, но лишь в восемнадцать лет поняла, что всегда была одинокой. Что в родительском доме, что где бы то ни было.

— Кто тебя выпустил? — сглатывая комок в горле, я уставилась на женщину, когда-то бывшую первой красавицей. Сейчас же она выглядела лет на восемьдесят, не меньше.

Она порылась в широком кармане своего медицинского халата с бейджиком «Сара Фокс» и достала из него некий продолговатый предмет, напоминающий шариковую ручку. Я все еще не могла прийти в себя и надеялась, что это страшный сон. Последствия лекарств, назначенных мне доктором Грином.

— Ты действительно хочешь это знать, дочь? — мама вопросительно вздернула бровь и внимательно проследила за моей реакцией, пока снимала «колпачок» с принесенного предмета.

Это оказался чертов скальпель. И когда я осознала это, было слишком поздно. Она стояла над голым животом Конрада и, сделай я что-то неправильно, острый скальпель просто превратил бы его живот в кровавое месиво.

— Хочу, — прошептала я, не в силах унять дрожь и холод. Словно мышечная память вернула меня в то время, когда я мучилась под разбитым окном, ворочаясь в тонком свитерке.

— Это уже неважно, — отмахнулась она. А когда яркий блик проезжающей мимо машины попал маме на лицо, я смогла разглядеть его в полной мере.