Попаданка для дракона

И даже не осколок, а вполне себе целую безделушку, размером с небольшую пудреницу.

— Наслаждайся, — протянул ее мне.

Я взяла вещицу, собралась духом и, вполне отдавая себе отчет, что приятного меня ждет мало, одним глазом глянула на отражение.

— Ёёёё, — это все, что я могла сказать, глядя на свой прекрасный лик в мутном зеркале. Бледная, как поганка, синяки на пол-лица. Щеки впали, глазницы тоже. Неровно обстриженные волосы висят грязными сосульками. Губы бледные, с синим отливом. Страшна, как сама смерть, а глаза зеленые. Не мутно-болотные, как было раньше, а нормальные яркие радужки. Так себе утешение, на фоне всей остальной убогой картины.

— Убери это, — откинула зеркальце и уткнулась в подушку.

— Ты чего? — удивился Оллин.

— Я страшная!

— Ты живая, а все остальное можно поправить. Волосы отрастут, щеки наешь заново, — он забрал зеркало и тихо вышел из комнаты.

— Так и будешь лежать и жалеть себя? — раздался его голос откуда-то из глубины дома, — или уже встанешь и начнешь шевелиться?

Я еще раз тяжко вздохнула и стала подниматься. Оллин прав, все восстановится, надо просто идти дальше и не опускать руки.

Первый шаг мне дался с трудом. Мышцы, ослабевшие от долгого лежания, не слушались. Ноги дрожали, походка получалась неровной. Будто я старый матрос, возвращающийся с ночной гулянки в дешевом порту. Даже запыхалась, пока прошла вдоль кровати до двери — пришлось прислониться к косяку, чтобы передохнуть.

Из комнаты я вышла в темные сени. Одна дверь — тяжелая, с большим засовом — вела на улицу, вторая, низенька и покосившаяся другую комнату. Мне с большим трудом удалось ее открыть и зайти внутрь.

Обстановка здесь была такая же убогая. Стол, лавка, комод, огромный сундук, застеленный драным матрасом, вместо кровати. В одном углу сложенный из камня очаг, в другом кривой умывальник. На гвоздях возле двери в полнейшем нагромождении висели вещи — теплый тулуп поверх льняной рубашки, куртка из грубой кожи вместе с шерстяным жилетом. Вдоль стен развешаны пучки трав, корнеплоды вместе с ботвой, вязанки сушеных грибов.

Оллин сидел на низкой лавке и, не торопясь, чистил длинную рыжую морковь, скидывая очистки в таз с отбитыми краями.

— Мне бы…это…одежду свою обратно, — промямлила я, поправляя сползающее одеяло и поджимая замерзшие пальцы на ногах, — и обувь.

Он поднял на меня тяжелый взгляд

— И помыться бы, — уж наглеть, так наглеть.

Мой лесной добродетель обреченно вздохнул, встал со своего места и подошел к старенькому комоду:

— Костюм я твой постирал, — достал из верхнего ящика мои вещи, — как уж смог. Могу дать иглу с нитками, чтобы дыры зашить.

— Спасибо, — я забрала у него скромную стопку одежды.