Манускрипт дьявола

Загорела – загар всегда на пользу. Лицо похудело. Вроде бы и все… Чему тут удивляться? А, да, еще волосы…»"

"Волосы Тошка постригла в лагере – надоел хвостик, и в приступе нелюбви к себе она уговорила одну из вожатых сделать ей стрижку. Обкромсанная пшеничная гривка тут же облегченно начала виться легкой волной, и Тошка заколола ее ободком, чтобы не лезла в глаза.

Первого сентября ее встретили восхищенные взгляды одноклассников. Баренцев и Арефьев должны были вернуться из летних поездок лишь через две недели, и некому было сказать Тошке, как она похорошела, – отец считал ее самой красивой девочкой в мире и был уверен, что она об этом знает. Он ошибался – Тошка понятия об этом не имела и думала, что отец щадит ее чувства, не заговаривая с ней о ее внешности.

За лето она очень похудела, из ниоткуда появилась нежная тонкая шейка, а короткие крепенькие ножки хоть и не превратились в длинные и стройные, но стали точеными, с хорошим рельефом – не пропали даром Тошкины долгие велосипедные прогулки. Обрисовались вместо кругленьких щек скулы, подчеркнулись новой стрижкой, и нежный рисунок губ стал ярче и заметнее. Но особенно выделялись на лице похудевшей Тошки глаза – большущие, ярко-синие, опушенные густыми ресницами, словно еловыми веточками.

«Ну, девка, ты даешь! Все ушло в глаза!» – сочувственно и в то же время восхищенно говорила соседка, встречая Тошку в лифте. На улице на нее оборачивались, а продавец в мясном отделе стал очень долго взвешивать Тошке мясо, заговаривая ей зубы бессмысленной болтовней.

Две недели тянулись невыносимо долго. Тошка считала часы до возвращения друзей, сердилась сама на себя, стала часто плакать по пустякам и возмущенно обзывала себя истеричкой и плаксой.

Арефьева она увидела, возвращаясь из школы во вторник. Он сидел на ступеньках лестницы и поднялся, увидев ее издалека. Пока она подходила, странно взволнованная – хотя это ведь был он, привычный ей Макс, – он смотрел на нее без улыбки, чем смутил Тошку еще больше. Большой, широкоплечий, очень красивый – она сама себе показалась маленькой рядом с ним. Тошка все замедляла и замедляла шаг, пока не остановилась в паре метров от Арефьева.

Сентябрьский теплый ветер взлохматил обоим волосы, и Макс сдул челку со лба. Тошка стояла взъерошенная, и тогда он шагнул к ней, провел рукой по ее волосам, прижал к себе, пораженный тем, какая она стала необыкновенная – и одновременно ничуть не удивленный. Он всегда знал, что нет никого, хотя бы чуть-чуть похожего на нее.

Тошка отстранилась, подняла к нему счастливое лицо.

– Пятку туфлей натерла, представляешь? – призналась она.

– Я по тебе тоже скучал, – сказал Макс, широко улыбнувшись. – Пойдем отсюда, а то вон биологичка уже в окне торчит.