Девочка Дьявола. Без иллюзий. Книга четвертая

Несмотря на то, что мне была неприятна встреча с этой женщиной, она правильно расставила акценты, хорошо зная, что такой, как я, важно состояться по-матерински, свить гнездо и заботиться о своей семье.

Эти важные вопросы сейчас обрисовали мне два пути, и я ощущала всю глубину ответственности своего решения — быть или не быть с Барреттом. Либо принять Ричарда таким, какой он есть, либо уйти, пока не поздно. Надеяться на то, что Барретт изменится, я не имела права — это был чистой воды самообман и детские иллюзии.

Передо мной стоял ВЫБОР — принять позицию моего мужчины и идти за ним ДО КОНЦА. Всю жизнь быть только с ним. Посвятить жизнь только ему. Любовь дарить только ему.

Либо прислушаться к собственным желаниям — реализовать свое женское начало через материнство, через любовь к детям, но с другим мужчиной.

Другой мужчина… Макс… Вот с кем я могла реализоваться, как мама. Макс стал бы самым замечательным отцом и мужем, он был бы не только любящим мужчиной, но и преданным другом. Однако хотела ли я детей от другого мужчины только для того, чтобы состояться как мать? Я закрыла глаза и, прислушавшись к своим ощущениям, покачала головой. Нет. Не хотела. И у меня перед глазами был очень яркий пример моего гипотетического будущего. ЭЛЬЗА ХОУП. Я бы повторила ее судьбу и сделала несчастными всех рядом, только потому, что решила бы воплотить в жизнь свое желание стать матерью. Нет, Эльза не знала, к чему ее приведет этот выбор, а я его уже осязала кончиками пальцев и не имела права поступать так эгоистично по отношению к людям, которые любили меня."

"Я уже давно призналась самой себе, что однолюб, а это несло за собой еще одну проблему. Я больше ни от кого и никогда не желала иметь детей. Нет. Только от любимого мужчины. Только от Ричарда.

Чего я добьюсь, если уйду сейчас, если откажусь от любви к своему мужчине? Всё та же бездетность и нерастраченная любовь к Ричарду.

Я вздохнула и, поднявшись с кровати, направилась в гардеробную — там, у самой дальней стены за зимними вещами, я спрятала свой портрет — “Агония Черного Лебедя”, как когда-то я его назвала.

Извлекая наружу увесистую раму, я физически чувствовала душевную тяжесть, исходившую с полотна — она, как кандалы, тянула вниз и отбирала силы. Я села на пол перед картиной и, тяжело вздохнув, аккуратно потянула за край простыни, обнажая свои чувства.

На меня смотрела боль, которую я пыталась уничтожить, убить на жертвеннике.

На меня смотрела душа, крылья которой я истерзала и сожгла на костре забвения.

На меня смотрела любовь, которая, пробиваясь сквозь кору обгоревшей плоти, кровоточила, но не кончалась.

Я медленно протянула руку и прикоснулась к холсту — от него все еще исходил жар пепелища.

Агония Черного Лебедя.