Дьявол кроется в мелочах

Выпрямившись, она теперь аккуратно, стараясь не порвать, подцепила полоску бумаги с синей печатью, подышала на нее, чтобы размягчить клей. И тут удача. Листок теперь болтался на одном конце.

Когда все будет позади, Настя прикрепит его обратно той же жвачкой.

Теперь оставалось только отпереть внутреннюю дверь. На ней замок оказался похитрее, явно не стандартный, сделанный на заказ. С первой попытки отпереть его у девушки не получилось. Она снова присела, приглядываясь к замочной скважине, чтобы подобрать отмычку с подходящим вырезом зубцов. Она была так увлечена своим делом, что не услышала мягкие шаги у себя за спиной, и повернулась только тогда, когда тень упала на дверь, перекрывая доступ света от тусклой подъездной лампочки.

Настя в ужасе подняла голову и уставилась прямо в лицо стоящего за ней человека. В руке человек держал молоток для отбивки мяса. И Настя отчетливо поняла, что сейчас умрет. Как на грех, именно в этот момент подлый замок поддался, распахивая дверь внутрь чужой квартиры.

Настя потеряла равновесие и начала заваливаться внутрь. Человек наклонился к ней, протягивая руку для удара. Девушка закрыла глаза и смирилась с неизбежным.

* * *Свидание удалось по полной программе. В том, что это именно свидание, не было никаких сомнений. То есть у него не было. Что думала по этому поводу Соня, оставалось загадкой. Весь вечер держалась она довольно непринужденно, смеялась над его шутками, охотно поддерживала разговор, мило улыбалась, но вот расценивает ли она этот вечер именно как свидание, Феодосий не знал.

Эта женщина вообще была не похожа на других, всех, кого он когда-либо знал. Она не делала стойку на его богатство, как гончая, почуявшая лису. Она вообще вела себя так, как будто уровень его благосостояния и жизненные успехи не имели для нее никакой ценности. Это было приятно и задевало одновременно.

У нее горели глаза, когда она рассказывала ему про зачем-то прихваченный в соседской квартире дневник. И его одинаково удивляло и то, что она вообще сперла эту тетрадку, и то, что на полном серьезе села ее изучать, и то, что с таким охотничьим азартом про это говорила. Как гончая, почуявшая лису.

И если в начале вечера Феодосию было совершенно все равно, о чем с ней говорить, лишь бы слушать ее голос, мелодичный, богатый обертонами и модуляциями, то постепенно он и сам втянулся в канву ее рассказа. Она умела рассказывать так, что становилось интересно.

— А вы покажете мне эту тетрадь? — спросил он, сам не зная, чего больше в его вопросе — искреннего любопытства или просто желания найти достойный повод оказаться снова у нее дома.

— Конечно, покажу. Мне нужно с кем-то сверить свои ощущения, — ответила Соня. — Понимаете, Феодосий Алексеевич…

— Зовите меня без отчества, — попросил он.