Диверсионная команда

Маленький двухмоторный самолет-буксир побежал по взлетному полю, буксируя за собой планер. Скорость самолета быстро возрастала, наконец он, разогнавшись, оторвался от земли, планер взмыл вслед за ним.

— С богом, — глядя вслед удаляющемуся планеру, прошептал резидент Службы внешней разведки Андрей Денисов.

Пока самолет набирал высоту, Бойко сверился с компасом: они летели на юг в противоположную сторону от Кабула. Но едва полет стабилизировался, самолет-буксир медленно стал разворачиваться. Когда курс был взят на запад, пилот планера отстегнул буксировочный трос и начал свободный полет.

Бойко долго следил за полетом, но в конце концов веки его сомкнулись и он заснул, время от времени пугая подчиненных храпом, напоминающим звериный рык. Проснулся подполковник от перепада давления, планер снижался. Протерев глаза, Бойко посмотрел на приборный щиток, возле штурвала горело зеленоватым светом небольшое табло.

«Садимся на радиомаяк», — догадался разведчик, хотя ему казалось, что планер падает в бесконечную темноту.

По каким-то одному ему известным параметрам пилот выровнял планер, и тот, скользнув плоским брюхом по песку, со скрежетом заскользил по нему. Постепенно скольжение закончилось, и планер замер. К ним подъехал грузовик, остановился рядом. Из открытой двери выглянул человек в чалме и халате и весело крикнул:

— Салам аллейкум, Ахмед.

— Аллейкум ассалам, уважаемый Рано, — ответил пилот и, повернувшись к Бойко, добавил: — Вот этот человек будет вам в Кабуле и поводырем, и отцом родным, и матерью-кормилицей.

Когда «стрелки» выбрались из планера, человек в чалме и халате выпрыгнул из кабины и громко произнес по-русски:

— Здравствуйте, товарищи.

XXI"

"Сухой хворост горел ярко, без дыма и почти без шума, лишь иногда в огне трещали сучья, выбрасывая небольшие горсти искр. Вокруг выложенного из битых кирпичей очага молча сидело шестеро диверсантов. Угрюмые, заросшие щетиной лица, красные от усталости, запавшие глаза. Орудуя ножами, разведчики резали засохшие куски вяленого мяса и хрустели сухарями. Продуктов осталось совсем мало, доедали последние остатки, чая совсем не было, из чайника пили горячий отвар каких-то сушеных кореньев из запасов прапорщика Зульфибаева. Отвар был горьковатым и пахнул то ли укропом, то ли сельдереем. Держа двумя руками алюминиевую кружку, мичман Лебедев мечтательно произнес:

— Сюда бы топленого сала, мировая похлебка получилась бы.

— Ага, — отхлебывая из своего котелка, поддержал разговор Ковалев, — а в тюрьме сейчас макароны дают.

Фраза из знаменитой кинокомедии в другой раз вызвала бы взрыв смеха, а сейчас бойцы лишь улыбнулись, не до шуток.