Дива

И тут принцесса стала показывать свой взбал­мошный и капризный характер!

Сначала она озябшие ручки к нему за пазуху просу­нула — он вытерпел. Чего ради клиента не сделаешь? Потом принцесса оживилась, зашептала что-то на ушко и всё ниже, ниже опускается. Уже и ладони у неё загоря- чели, шепчет, щекотит шею, смеётся.

— Бабье лето! Бабье лето!"

"Грубить столь высокородной особе Костыль не мог, это же не пижменская девка, стерпел, а принцесса взяла его руку и себе на грудь положила! И всё что-то говорит, гово­рит. Костыль кое-как догадался — просит сказку рассказать! Волшебную, словно маленькая девочка, и губки капризно эдак складывает. Охотовед всего одну сказку и знал — про Колобка, ну и начал рассказывать. А принцесса не поняла, верно, подумала, пошлости говорит и пощёчину ему тресь! А сама всё в бойницу показывает. И бормочет:

— Иван-царевич, серый волк!

Охотовед с трудом выдержал первый натиск изба­лованной королевишны и догадался, что просит штор­ку на бойнице задёрнуть. И только недоеденной рукой потянулся, глядь, а по полю идёт Дива, вдова Дракони, с бидончиком молока. И прямо к лабазу! Ни оцепление, ни охрана её не видят, пропустили почему-то, явно глаза отвела. Костыль шторку прикрыл и щёлку оставил, чтоб держать поле под наблюдением. Она уже не раз выслежи­вала его, когда Костыль на лабаз садился, знал, от вдо­вы не спрячешься, да и принцессе не скажешь, чтоб рот закрыла, затихла: всё же для клиента, тем паче коро­левских кровей. Она же, напротив, начала повизгивать и смеяться в голос. Вдова из ревностных побуждений куда хочешь залезет, чтоб посмотреть, чем там Недое­денный занимается. Он же помнит, охота непротоколь­ная, секретная, скрытая от чужих глаз, малейшая утеч­ка, и разнесут по всей Пижме...

Дива Никитична, конечно же, услышала женский смех и вопли, отвела глаза охране и поднялась на лабаз. Увидела Костыля с принцессой, вдруг зловредно рассме­ялась да как плеснёт молоком! С ног до головы окати­ла обоих, что-то пошептала, ногой притопнула и ушла. Тут выяснилось, что Её Высочество даже запаха моло­ка не переносит, тем паче парного и, чтобы избавиться от него, сняла куртку, майку и бюстгальтер, пропитавши­еся насквозь. А Костыль взял полотенце и стал её промо­кать, и это было вынужденное прикосновение к её высо­чайшему телу. И ещё тогда узрел: отдельные шерстинки начали появляться, особенно на грудях, хотел стереть — не стираются. Разумеется, он бойницы позакрывал, наглу­хо шторки задёрнул, чтоб принцессу голой никто не уви­дел.