Империй. Люструм. Диктатор

Однако при отсутствии сына имущество переходило к трем потомкам мужского пола его покойной сестры, то есть Луцию Пинарию, Квинту Педию и Гаю Октавию, и делилось между ними следующим образом: по одной восьмой — Пинарию и Педию и три четверти — Октавию, который объявлялся его приемным сыном под именем Гай Юлий Цезарь Октавиан…

Пизон перестал читать и нахмурился, словно не был уверен в сказанном им только что.

«Приемный сын»? Цицерон взглянул на меня, сощурив глаза в попытке вспомнить, и выговорил одними губами:

— Октавий?.."

"Антоний выглядел так, будто его ударили по лицу. В отличие от Цицерона, он сразу вспомнил, кто такой Октавий — восемнадцатилетний сын Атии, племянницы Цезаря, — и для него это оказалось горьким разочарованием и полнейшей неожиданностью. Он явно рассчитывал стать главным наследником диктатора, но его упомянули как наследника второй очереди — Антонию причиталось что-либо только в том случае, если бы первостепенные наследники умерли или отказались от наследства: честь, которую он делил с Децимом, одним из убийц! Еще Цезарь завещал каждому из граждан Рима три сотни сестерциев наличными и постановил, что его имение рядом с Тибром должно стать общественным садом.

Собравшиеся с озадаченным видом разбились на кучки, и, когда мы возвращались, Цицерон был полон дурных предчувствий.

— Это завещание — ящик Пандоры. Посмертный отравленный дар миру, из которого на нас посыплются всяческие бедствия.

Он не слишком задумывался о неизвестном Октавии, или, как теперь его следовало называть, Октавиане, обещавшем стать недолговечной безделкой, — его даже не было в стране, он находился в Иллирике. Гораздо больше Цицерона беспокоило упоминание о Дециме вкупе с подарками народу.

Остаток дня и весь следующий день на форуме готовились к похоронам Цезаря. Цицерон наблюдал за ними со своей террасы. На ростре для тела был воздвигнут золотой шатер, по замыслу похожий на храм Венеры Победоносной, а для сдерживания толпы вокруг соорудили преграды. Шли репетиции актеров и музыкантов, и на улицах начали появляться вновь прибывшие ветераны Цезаря — несколько сотен человек. Все были при оружии; некоторые проделали сотни миль, чтобы присутствовать на похоронах.

К Цицерону заглянул Аттик и упрекнул его за то, что он позволил устроить это представление:

— Ты, Брут и остальные совсем сошли с ума!

— Тебе легко говорить, — ответил оратор. — Но как можно было этому помешать? Мы не властвуем ни над городом, ни над сенатом. Главные ошибки были сделаны не после убийства, а до него. Даже ребенок должен был предвидеть, что будет, если просто убрать Цезаря и на том успокоиться. А теперь нам приходится иметь дело с завещанием диктатора.