Империй. Люструм. Диктатор

Остров, полностью необитаемый, порос отдельными деревьями и целыми рощицами, через которые были проложены тенистые тропинки. Пребывая в этом уединенном месте, Цицерон прервал всякие сношения с людьми. В начале дня он скрывался в густом колючем лесу, где ничто не нарушало его раздумий, кроме криков птиц, и не показывался до вечера.

«Что есть душа? — спрашивает он в своем „Утешении“. — Это не влага, не воздух, не огонь и не земля. В этих стихиях нет ничего, что порождает силу памяти, ума или мысли, ничего, что позволяет помнить прошлое, предвидеть будущее или постигать настоящее. Скорее, душа должна считаться пятой стихией — божественной и потому вечной».

Я остался в Риме и занимался всеми его делами — денежными, домашними, литературными и даже семейными, поскольку теперь мне приходилось отражать натиск незадачливой Публилии и ее родственников, притворяясь, будто я понятия не имею, где находится Цицерон. Проходили недели, и его отсутствие становилось все труднее объяснять не только его жене, но также клиентам и друзьям. Я сознавал, что его доброе имя страдает, — считалось, что мужчина не должен безраздельно предаваться горю. Пришло много писем с соболезнованиями, в том числе несколько слов от Цезаря из Испании, и я переслал их Цицерону.

В конце концов Публилия обнаружила его тайное убежище и написала ему, объявляя о своем намерении посетить его вместе со своей матерью. Чтобы спастись от пугающей встречи, Цицерон покинул остров с прахом дочери в руках и в конце концов нашел в себе храбрость написать жене письмо, сообщая о желании развестись с ней. Без сомнения, он проявил трусость, не сказав ей об этом в лицо. Но он понимал, что бесчувственность, проявленная ею после смерти Туллии, полностью загубила их необдуманный брак. Он предоставил Аттику улаживать денежные дела, что повлекло за собой продажу одного из домов, и пригласил меня присоединиться к нему в Тускуле: мол, у него есть замысел, который он желает обсудить."

"Я прибыл в Тускул в середине мая — к тому времени мы не виделись больше трех месяцев. Цицерон сидел в Академии и читал, а услышав мои шаги, повернулся и с печальной улыбкой посмотрел на меня. Меня потрясла его внешность. Он стал очень худым, особенно в области шеи, в отросших неухоженных волосах прибавилось седины. Но настоящие изменения произошли внутри. В нем ощущалось некое смирение. Оно проявлялось в замедленных движениях и в мягкости обхождения — его будто разбили на части и собрали заново.

За обедом я спросил, не больно ли ему было возвращаться туда, где он провел столько времени с Туллией. Цицерон со вздохом ответил:

— Само собой, меня ужасала мысль о приезде в те места, но, когда я прибыл, все оказалось не так уж плохо.