Империй. Люструм. Диктатор

Я тоже знал, что должен делать, а потому в конце июня попрощался с Курием, который сделался моим добрым другом, и отправился в путь, чтобы попытать счастья на войне.

X"

"Я путешествовал большей частью по морю — на восток, через Коринфский залив, и на север, вдоль берега Эгейского моря. Курий предложил, чтобы один из его рабов отправился со мной как слуга, но я предпочитал странствовать в одиночку: будучи некогда собственностью другого человека, я чувствовал себя неловко в роли хозяина. Глядя на извечную, мирную картину — оливковые рощи и стада коз, храмы и рыбаки, — никто не догадался бы, какие невероятные события происходит в мире. Лишь когда мы обогнули мыс и показалась гавань Фессалоники, все изменилось.

Подходы к гавани были переполнены сотнями грузовых и вспомогательных судов. Пожалуй, можно было пройти по их палубам от одного края бухты до другого, не замочив ног. В гавани, куда ни посмотри, все говорило о войне — солдаты, лошади конников, повозки, полные оружия, доспехов и палаток, осадные машины и обширное сборище прихлебателей, которые всегда сопровождают громадное войско, готовящееся сражаться.

Я понятия не имел, где среди этого хаоса найти Цицерона, но помнил человека, который может это сделать. Эпифан сперва не узнал меня — возможно, потому что теперь я носил тогу, а он никогда не думал обо мне как о римском гражданине. Но когда я напомнил ему о наших былых отношениях, он вскрикнул, схватил меня за руку и прижал ее к сердцу. Судя по украшениям с драгоценными камнями и по крашенной хной девице с надутыми губками на его кушетке, Эпифан преуспевал благодаря войне, хотя в моем присутствии громко сокрушался из-за нее. Мой бывший хозяин, сказал он, вернулся на виллу, которую занимал почти десятилетие назад.

— Пусть боги пошлют вам скорую победу! — крикнул он мне вслед. — Но лучше после того, как мы вместе провернем неплохие дела.

Как странно было прошагать по знакомому пути, войти в ничуть не изменившийся дом и найти Цицерона сидящим во дворе, на той же самой каменной скамье, — как и тогда, он устремил в пространство взгляд, полный уныния. При виде меня он вскочил, потом широко распахнул руки и прижал меня к груди.

— Но ты слишком худой! — воскликнул он, ощутив, как костлявы мои бока и плечи. — Ты снова заболеешь. Мы должны тебя подкормить!

Он позвал остальных насельников виллы, чтобы они вышли и посмотрели, кто прибыл. С разных сторон появились его сын Марк, рослый шестнадцатилетний юноша с развевающимися волосами, одетый в тогу зрелого мужчины, племянник Квинт, слегка робевший — должно быть, он знал, что Цицерон рассказал мне, как некстати Квинт выболтал дядины тайны, — и, наконец, Квинт-старший. При виде меня он улыбнулся, но вскоре лицо его вновь сделалось печальным.