Империй. Люструм. Диктатор

И он потер большой и указательный пальцы, намекая на прибыльность этого назначения.

Наступила неловкая тишина. Наконец Афраний заговорил:

— Что ж, мы оставим тебе набросок, и, когда ты обратишься к сенату, внимательно выслушаем твои слова.

После их ухода наступило молчание, которое нарушил Квинт:

— По крайней мере, мы теперь знаем, какова их цена.

— Нет, — мрачно ответил Цицерон, — это не их цена. Это первый взнос по ссуде, которая, с их точки зрения, никогда не будет возвращена, сколько бы я ни отдал.

— Итак, что ты будешь делать? — спросил его брат.

— Отвратительные игры. Если превознести закон, все скажут, что я — ставленник Помпея; если промолчать, он повернется против меня. Как бы я ни поступил, я проиграю.

Как часто бывало, Цицерон не решил, что ему делать, даже когда мы отправились на заседание сената. Ему всегда нравилось прикидывать, насколько тепло или холодно относятся к нему, прежде чем начать говорить, — выслушивать сердцебиение сената, как доктор выслушивает пациента. Нашими телохранителями были гладиаторы: Биррия, приезжавший к нам в Македонию вместе с Милоном, и три его товарища. Явились также двадцать или тридцать клиентов Цицерона, служивших человеческим щитом, так что мы чувствовали себя в полной безопасности. По дороге покрытый шрамами Биррия хвалился передо мной силами, которые имелись у них. Он сказал, что у Милона и Помпея есть еще сотня пар гладиаторов в запасе — в казармах на Марсовом поле — и они готовы в мгновение ока приступить к делу, если Клодий попытается выкинуть один из своих трюков.

Мы добрались до здания сената, и я протянул Цицерону свиток с его речью. На пороге он прикоснулся к древнему косяку и оглядел то, что называл «величайшим в мире залом» в благодарном изумлении: он дожил до того, что увидел его вновь.

Когда Цицерон приблизился к своему обычному месту на передней скамье, ближайшей к консульскому возвышению, сидевшие поблизости сенаторы встали, чтобы пожать ему руку. Собрание было далеко не полным — я заметил, что отсутствуют не только Помпей, но и Клодий, и Марк Красс, — союз последнего с Помпеем и Цезарем оставался самой могучей силой в республике. Я гадал, почему они не явились.

Председательствующим консулом в тот день был Метелл Непот, давний враг Цицерона, который тем не менее публично помирился с ним — хоть и нехотя, под давлением большинства сената. Он ничем не показал, что увидел моего хозяина, и объявил, поднявшись, что только что прибыл новый гонец от Цезаря из Дальней Галлии. В помещении стало тихо.