Империй. Люструм. Диктатор

Цицерон окончательно сник.

— Выходит, в мире нет места, где я был бы в безопасности! — охнул он. — Как же нам жить?

— Под моей защитой, как я и сказал, — заявил Гней. — Ты поедешь со мной в Фессалонику и остановишься у меня. До прошлого года я был военным трибуном и все еще числюсь в войске, поэтому там будут солдаты, чтобы охранять тебя во время твоего пребывания в Македонии. Мой дом — не дворец, но он укреплен и будет твоим до тех пор, пока он тебе нужен.

Цицерон молча уставился на него. Если не считать гостеприимства Флакка, это было первое настоящее предложение помощи, которое он получил за несколько недель (точнее, за несколько месяцев), и сделал его молодой человек, которого Цицерон едва знал, в то время как старые союзники вроде Помпея отвернулись от него. И это глубоко его тронуло. Он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и ему пришлось отвести взгляд.

Эгнатиева дорога тянется на сто пятьдесят миль через горы Македонии, а потом спускается на равнину Амфаксис и достигает порта Фессалоники. Там и закончилось наше путешествие — спустя два месяца после того, как мы покинули Рим, — на укромной вилле, вдали от оживленной главной улицы, в северной части города.

За пять лет до этого Цицерон, бесспорно, был властителем Рима, народ любил его, как никого больше, кроме разве что Помпея Великого. Теперь же он утратил все — доброе имя, положение, семью, имущество и страну. Порой он терял и душевное равновесие. Ради собственной безопасности Цицерон безвылазно сидел на вилле. Его присутствие там держалось в тайне, и у входа поставили охранника. Планций сказал своим служащим, что его неведомый гость — старый друг, страдающий от жестокого горя и приступов печали. Удачная ложь, тем более что отчасти она была правдой."

"Цицерон почти не ел, не разговаривал и не покидал своей комнаты. Иногда он разражался плачем, разносившимся по всему дому. Он не принимал посетителей и отказался увидеться даже со своим братом Квинтом, который проезжал неподалеку, возвращаясь в Рим после окончания своего наместничества в Азии. «Ты увидел бы не своего брата, не того, кого знал, — писал ему Цицерон, смягчая отказ, — даже не след его, не образ, а какое-то подобие дышащего мертвеца»[81].

Я пытался утешить его, но безуспешно: как мог я, раб, понять, каково ему ощущать потерю, если я вообще никогда не обладал тем, чего лишился он? Оглядываясь назад, я вижу, что мои попытки предложить утешение с помощью философии должны были только усугубить его раздражение. Один раз, когда я попытался привести аргумент стоиков, что имущество и высокое общественное положение излишни, поскольку для счастья достаточно одной добродетели, хозяин швырнул мне в голову табурет.