Империй. Люструм. Диктатор

Поэтому, когда в первый день суда Цицерон появился и расположился на скамье, предназначенной для защиты, Торкват — старый союзник Цицерона — едва сдержал ярость и разочарование. В заключительной речи он обрушился на Цицерона, назвав его тираном, обвинив в том, что он взял на себя обязанности и судьи, и присяжных, и в том, что он третий чужеземный царь Рима, после Тарквиния и Нумы Помпилия. Это было больно слышать; хуже того, кое-кто из присутствовавших на форуме стал рукоплескать Торквату. Даже Цицерон, надевший на себя панцирь самоуважения, не остался нечувствительным к народному мнению, выраженному таким образом. Когда пришло его время выступать, он произнес что-то вроде извинения:

— Соглашусь, что мои достижения и заслуги, возможно, сделали меня высокомерным гордецом. Но я могу сказать только одно: буду считать себя полностью вознагражденным за все то, что я сделал для этого города и его жителей, если услуги, оказанные всему человечеству, не повлекут для меня никакой опасности. На форуме полно людей, которые больше не угрожают вам, но продолжают угрожать мне.

Речь, как всегда, удалась, и Суллу оправдали. Уже тогда Цицерону надо было обратить внимание на первые признаки надвигавшейся бури. Однако в то время все его мысли были заняты поиском денег для покупки дома, поэтому он быстро забыл об этом случае. До требуемой суммы не хватало полутора миллионов сестерциев, и он обратился к ростовщикам. Те потребовали обеспечения, и ему пришлось рассказать, по крайней мере двоим из них, — на условиях полной тайны — о договоренностях с Гибридой и ожидаемой части доходов от Македонии. Этого оказалось достаточно, чтобы закрыть сделку, и к концу года мы переехали на Палатинский холм.

Дом был так же великолепен внутри, как и снаружи. Столовую украшал деревянный потолок с позолоченными стропилами. В зале стояли покрытые золотом статуи юношей, в вытянутые руки которых вставлялись факелы. Цицерон сменил убогую, заваленную свитками комнату для занятий, в которой мы провели столько незабываемых часов, на роскошную библиотеку. Я тоже получил комнату побольше — она помещалась в подвале, но была сухой, с небольшим решетчатым окном, через которое проникали ароматы сада; по утрам слышалось пение птиц. Конечно, я предпочел бы свободу и собственное жилье, но Цицерон об этом не заикался, а просить самому мне мешали застенчивость и, как ни странно, гордость.

Разложив свой скудный скарб и найдя, куда спрятать накопления, я присоединился к Цицерону, и мы отправились осматривать поместье. Тропа, обозначенная колоннами, привела нас мимо дачного домика и открытой беседки в розарий. Те несколько цветков, которые еще держались на кустах, были поникшими и увядшими; когда Цицерон дотронулся до них, они осыпались.