Империй. Люструм. Диктатор

Только Сервий нарочито не тратил ничего, а ходил с вытянутым лицом вместе с Катоном в сопровождении письмоводителей, которые записывали каждое нарушение в расходовании средств. Рим постепенно заполнялся ветеранами Мурены, разбившими лагерь на Марсовом поле. Там они находились днем, а вечером появлялись в городе, совершая набеги на таверны и публичные дома. Катилина ответил вызовом своих сторонников с северо-запада, из Этрурии. Злобные и отчаянные, они появились из девственных лесов и болот этого беднейшего края: бывшие легионеры, разбойники и пастухи. Публий Корнелий Сулла, племянник бывшего диктатора, который поддерживал Катилину, заплатил за гладиаторов, которые пришли якобы для того, чтобы развлекать горожан, а на самом деле — чтобы запугивать их. Во главе этой шайки опытных солдат и искателей удачи стоял бывший центурион Гай Манлий, который натаскивал их в полях напротив Марсова поля. Между теми и другими начались ужасные стычки. Кого-то забивали дубинками, кто-то тонул. Катон в сенате обвинил Катилину в устройстве беспорядков, и тот медленно поднялся на ноги."

"— Если попытаются разжечь пожар, который будет угрожать моему благополучию, я потушу его не водой, а развалинами[54].

Повисла тишина, однако, когда смысл этих слов дошел до присутствовавших, в зале раздались возгласы: «Слушайте, слушайте!» — Катилина впервые публично намекнул, что готов к применению силы. Я записывал прения, сидя на своем обычном месте, ниже и левее от Цицерона, который восседал в своем курульном кресле. Сразу же углядев возникшую возможность, он встал и поднял руку, требуя тишины:

— Граждане, все это очень серьезно. Мы должны хорошо понимать значение того, что только что услышали. Писец, зачитай собранию слова Сергия Катилины.

Я даже не успел испугаться, когда в первый и последний раз обратился к сенату Римской республики:

— «Если попытаются разжечь пожар, который будет угрожать моему благополучию, я потушу его не водой, а развалинами».

Я произнес это как можно громче и быстро сел. Мое сердце билось так, что, казалось, сотрясается все тело. Катилина, все еще стоя на ногах и склонив голову набок, смотрел на Цицерона с выражением, которое я едва могу описать: в нем были высокомерие, презрение, неприкрытая ненависть и, может быть, даже немного страха — смесь чувств, которые могут толкнуть отчаянного человека на отчаянные поступки. Цицерон, сделав свое замечание, махнул Катону: «продолжай». Один я сидел достаточно близко к нему, чтобы увидеть, как дрожат его руки.

— Слово все еще принадлежит Марку Катону, — произнес он.

В тот вечер Цицерон попросил Теренцию переговорить с любовницей Курия, поставлявшей нам сведения, и попытаться выяснить, что же Катилина имел в виду.