Империй. Люструм. Диктатор

Красс выпрямился и подался вперед, не сводя, в свою очередь, взгляда с Цицерона. Он ждал дальнейшего развития событий. В зале воцарилось гробовое молчание, все словно перестали дышать. Однако на уме у Цицерона было другое, и он с почти ощутимым усилием оторвал взгляд от Красса.

— Упомянутый мною человек благородного происхождения с помощью взяток провалил закон, направленный против взяток, но теперь замыслил кое-что новое. Теперь с помощью все тех же взяток он намеревается проложить путь к консульству. Нет, не для себя, а для двух своих ставленников — Гибриды и Катилины.

Те, чьи имена прозвучали, разумеется, тут же вскочили с мест, на что, вероятно, и рассчитывал Цицерон. Но поскольку оба стояли ниже его по положению, они не могли лишить Цицерона слова.

— Вот и они! — издевательским тоном проговорил он, поворачиваясь к лавкам позади себя. — Лучшее, что можно купить за деньги! — Дождавшись, пока в зале стихнет смех, он добавил: — Как говорим мы, законники, caveat emptor![41]

Самое пагубное для государственного деятеля — когда его публично высмеивают; и если это все же происходит, он должен оставаться непроницаемым, делая вид, что насмешки совершенно не задевают его. Однако Гибрида и Катилина, видя указывающие на них со всех сторон пальцы и раскрытые в хохоте рты, не могли решить, как поступить — то ли вызывающе стоять, то ли сесть и изобразить хладнокровное равнодушие. Они пытались делать и то и другое, поэтому то садились, то вставали, словно пара болванчиков на разных концах игрушечных деревянных качелей. От этого хохот в зале становился еще громче, и вскоре некоторые из сенаторов уже катались по полу, держась за животы, а другие утирали слезы. Особенно сильно бесился Катилина, который, как и любой гордец, не терпел издевок над собой. Но что он мог поделать?

На помощь им попытался прийти Цезарь. Он встал и потребовал у Цицерона объяснить, к чему тот клонит, но оратор не обратил на него внимания, а консул не захотел призвать Цицерона к порядку, поскольку и сам потешался не меньше остальных.

— Давайте начнем с того, который помельче, — продолжал Цицерон после того, как обе его жертвы все же опустились на свои места. — Тебя, Гибрида, не хотели избирать в преторы и не избрали бы, если бы я не сжалился над тобой и не посоветовал центуриям проголосовать за тебя. Ты открыто живешь с куртизанкой, не умеешь выступать на публике и даже собственное имя не вспомнишь без помощи номенклатора. Во времена Суллы ты был вором, а потом стал пропойцей. Короче говоря, ты — шутка, причем шутка неприличная и не в меру затянувшаяся.

В зале стало гораздо тише. Все понимали, что подобные оскорбления превращают людей в смертельных врагов выступающего, но Цицерон как ни в чем ни бывало повернулся к Катилине.