Дикое поле

Неужели уже утро? Нет, просто горница, ярко освещенная горящими свечами, а за окнами еще ночная темень. Сев на лавке, он с трудом разлепил припухшие веки и увидел напротив дородного хозяина дома, развалившегося в кресле. Стрельцы стояли у дверей. Пленник сразу подобрался, и сон как рукой сняло.

Некоторое время Бухвостов молча рассматривал Илью, который под его тяжелым взглядом опустил голову и уставился в пол. На душе у пленника было погано и муторно, мохнатый липкий страх сжал его ледяными объятиями, не давая свободно вздохнуть. Тишина, прерываемая лишь потрескиванием свечей и сопением хозяина, жутко давила на уши. Хотелось заорать во все горло и броситься головой в окно, чтобы убиться насмерть.

— Облегчишь душу? — нарушил молчание Никита Авдеевич.

— Чем? — почти прошелестел Илья и удивился, словно со стороны услышав свой слабый голос. Неужели это он сказал?

— Не согрешишь, так и не покаешься, а не покаешься, так и не спасешься, — вздохнул дьяк. — Покайся! Не заставляй меня грех на душу брать. Глядишь, и спасеньице выйдет.

Ему действительно не хотелось брать грех на душу, приказывать тащить пленника на дыбу: хлипкий больно, долго не протянет, а Пахом быстро превратит его в окровавленный кусок мяса, обезумевший от жуткой боли. Бывает, у таких, как этот мужичок в пыточной, разум мутится, а как с ним после этого говорить?

— В чем покаяться? — Илья поднял на него глаза.

Поглядев в них, Никита Авдеевич понял: дыба не понадобится! Пленника уже сломал собственный страх: он будет любыми средствами цепляться не только за жизнь, но даже за ее призрак. Да, слабы людишки, которых подобрали паны себе в подручные. Одно слово — отребье!

— А ты рассказывай, рассказывай, — ласково улыбнулся Бухвостов. — Я стану тебя слушать да расспрашивать. Вот и поладим.

— Все, — выдохнул дьяк. — Как на духу! Или хочешь на дыбу?

— Нет! — отшатнулся Илья, стукнувшись затылком о стену.

— А как все скажу, что тогда?

— Торгуешься? — хитро прищурился Никита Авдеевич. И неожиданно одобрил: — Правильно! Кто прост, тому коровий хвост, а кто хитер, тому бобер. Но ведь и по-иному бывает, когда от одного греха бежишь, а об другой спотыкаешься! Жить хочешь? Понимаю…

— Заставь век Бога молить!

Илья неуклюже сполз с лавки, бухнулся на колени и подполз к ногам Бухвостова. Обливаясь слезами, он обнял его сапоги и прижался к ним мокрой щекой, вздрагивая от страха и сотрясаясь всем телом от рыданий.

«Испекся, — подумал дьяк и сделал знак стрельцам оставаться на месте. — Надо его обнадежить».

— Деваться-то тебе все одно некуда. — Он схватил пленника за волосы и повернул лицом к себе. — Поладим — отправлю в Вологду. Будешь при монастыре жить. Жить! Понял?

— Да, да! — затряс головой Илья. — Я понял, понял! Под Смоленском наше сельцо было.