Дикое поле

Даже француз прикусил язык, подавленный необыкновенным величием древнего Константинополя. Ворота миновали легко. На них просто никто не обратил внимания: все были заняты своим делом, события последних дней владели умами, давая неисчерпаемую тему для разговоров. Кому тут до жалких провинциалов? Из разговоров прохожих Тимофей узнал, что вчера умер султан Мурад и на престол вступил его брат Ибрагим. Но особой печали на лицах он не заметил: Константинополь торговал, спорил, ссорился, мирился, принимал и отправлял корабли. Стучали молотками сапожники, вздували горны кузнецы, возводили стены каменщики, шили одежду портные, стояли у своих чанов красильщики.

Головин сообщил новость своим спутникам и предупредил их на всякий случай, чтобы не вздумали бурно веселиться. Новость все тоже восприняли по-разному. Сарват воинственно подкрутил черные усы и пробормотал:

— Туда ему и дорога.

Богумир злорадно усмехнулся. Кондас равнодушно пожал плечами и спросил:

— Это меняет наши планы?

— Нет, но нужно быть осмотрительнее, — ответил Тимофей.

Злата промолчала, а Жозеф только пренебрежительно отмахнулся. Его больше занимали прохожие на улицах, лавки купцов, дворцы и площади.

Устроив спутников в караван-сарае, казак заторопился на базар. На прощанье он попросил никого не отлучаться до его возвращения.

— Когда нам тебя ждать? — поинтересовался болгарин.

— Вечером. Но может быть, вернусь завтра, — предупредил Головин.

— Ты отправляешься искать нужных людей? — поднял бровь Жозеф. — Возьми меня с собой. Или ты мне не доверяешь?

— Прекрати! — поморщился грек. — Вечно ты суешь нос, куда не следует.

— Я иду узнать, что тут и как, — примирительно улыбнулся казак, хотя слова француза заставили его насторожиться.

Выйдя из караван-сарая, Тимофей покружил по улицам, но вскоре убедился, что самостоятельно отыскать дорогу к базару ему не удастся. Тогда он остановил прохожего, расспросил его и спустя некоторое время очутился у торговых рядов.

Увиденное ошеломило его. Какими бедными и жалкими, маленькими и убогими показались виденные им ранее торжища в Азове или Крыму. Константинопольский базар был огромен, многолик и древен, как и сам город, который словно некогда вырос вокруг шумного торга, давшего ему жизнь и ставшего его сердцем. Он был неотъемлемой частью города, в то же время существовал сам по себе, жил по своим собственным законам, не подвластный ни падишахам, ни времени. Казалось, он был центром всего: города, страны, мира, вселенной! И вел себя соответственно — высокомерно поглядывал вокруг, но принимал всех и вся, кто решился нырнуть в его крикливое, шумное, многолюдное и необъятное чрево.