Дикое поле

Головин понял, что надо представиться, чтобы его по одежде не приняли за татарина.

— Рус. — Он тоже ткнул себя пальцем в грудь и увидел, как дрогнули в улыбке губы соседа.

— Братка, — шепнул он и тут же прошипел: — Джаззар! По проходу между скамьями бежал пучеглазый надсмотрщик с бичом. Грязный тюрбан на его голове съехал набок, голую загорелую грудь едва прикрывала засаленная безрукавка, короткие холщовые шаровары доставали только до колен, ноги были обуты в сплетенные из пеньки сандалии.

«Джаззар» — это мясник. — Тимофей мысленно перевел с турецкого кличку надсмотрщика. — Неужели проклятый работорговец, который вчера сказал, что меня накажет сама судьба, заранее знал, кому и для чего продаст меня?»

Заскрипел кабестан, вытягивая из пучины якорь. Галерный староста ударил в гонги, приказывая поднять весла. Засвистел бич пучеглазого Джаззара — он щедро раздавал удары и сыпал проклятия:

— Шевелитесь, назарейские свиньи! Живей, сыны оспы! Ну, навались сильнее!

Вместе со всеми гребцами Головин встал со скамьи, не желая получить от пучеглазого удар бичом. Так же, как другие, поставил правую ногу на упор, а левую — на переднюю скамью. Ухватившись за свою часть неимоверно тяжелого весла, он согнулся вперед, наваливаясь на толстый валек грудью. Потом распрямился, чтобы не задеть спины стонущих, обливающихся потом рабов, сидевших перед ним. Натужно крякнув, поднял свой конец весла и опустил его в воду. После этого, гремя тянувшейся от ноги цепью, налег на валек всей тяжестью тела и опустился на скамью рядом с товарищами.

Резкий удар бича подскочившего Джаззара заставил его дернуться от боли и зло стиснуть зубы. Надсмотрщик решил заставить его побыстрее научиться входить в ритм гребли и не мешать другим гребцам делать свою работу. Что ж, пока придется смириться, поскольку нет возможности ответить.

Галиот вспенил воду веслами и начал медленно разворачиваться носом в открытое море. Вскоре его качнуло первой сильной волной, и на мачте подняли парус. Но легче гребцам не стало. Болгарин, зло ощеря рот, налегал на весло грудью, издавая протяжные стоны. Грек греб молча. Его мускулистая спина блестела от пота, как лакированная. Остальных Тимофей просто не видел: надо было поднимать весло, тянуть его, садиться на скамью, вновь вставать. И так без конца, до темноты в глазах, до резкой боли в натянутых, как струны, сухожилиях.

Едкий пот щипал глаза, в ушах стоял неумолчный гул моря, и отдавались звоном удары в гонг. По проходу между скамьями неутомимо бегал Джаззар, размахивая бичом.