Дикое поле

 — Я оступился, и пан Войтик ударил меня в бок саблей. Мы дрались с ним на мосту.

— Почему же он не оказал вам помощь?

— Наверное, счел убитым. Ведь вы тоже поначалу так решили. А никаких разбойников я не видел.

— Странно, — протянул Казимир.

— Что странно? — забеспокоился Марцин. — О чем вы?

— Да так. В последние дни я несколько раз видел пана Войтика, но он ни словом не обмолвился о поединке.

— Неудивительно, — поджал бледные губы Гонсерек. — Его поступок недостоин шляхтича! Ему стыдно признать, что он ударил меня в тот момент, когда я не мог защищаться.

«Ловко все вывернул наизнанку, — подумал Чарновский. — Если бы я не был свидетелем дуэли, то непременно ему поверил».

Он встал и начал готовиться к перевязке. Пан Марцин некоторое время лежал молча, потом неожиданно заявил:

— Я хочу, чтобы меня перевезли домой.

— Скажите лучше, что хотите умереть, — бросил лекарь.

— Не пугайте, — усмехнулся. Гонсерек. — Я достаточно окреп.

— Вы так полагаете? — обернулся Казимир. — Мой слуга не зря сидит у вашей постели каждую ночь. И я не сплю между вторыми и третьими петухами, когда смерть собирает самую обильную жатву. Не боитесь, что начнется лихорадка? Тогда вам больше не подняться.

— Сколько же мне еще лежать?

— Пан Езус! Вы с ума сошли! Все мои дела пойдут прахом.

— Жизнь важнее, — веско сказал лекарь. — Вот палочка, возьмите ее в зубы. Будете ее кусать при болях, и сразу станет легче.

В комнату вошел Матей с кувшином теплой воды и полосами чистого полотна. Когда начали отмачивать повязку на ране, пан Гонсерек потерял сознание. К вечеру у него появился озноб, но утром он опять почувствовал себя лучше, хотя очень ослаб.

Несколько дней он не заводил разговора о переезде домой и старательно выполнял рекомендации лекаря. Но Казимир видел, что какая-то мысль неотступно преследовала пана Марцина, не давая ему покоя. Временами он ловил на себе испытующий взгляд больного, словно тот оценивал своего врача, решая, можно ли ему довериться. Чарновский набрался терпения и не торопил события.

— Пан Казимир, — в одно прекрасное утро спросил Гонсерек, — мне кажется, вы скрываете от всех, где я нахожусь.

— Помилуйте, разве можно что-нибудь скрыть в нашем городе?

— Тогда почему меня никто не навещает? Неужели всем безразлично, жив я или нет?

— Вы не правы, пан Марцин, — мягко укорил его лекарь. — Просто я никого не допускаю к вам, а приходили многие, даже пан Войтик.

— Его я хотел бы видеть в могиле. Но отчего вы не пускаете ко мне остальных?

— Нужен покой, — начал увещевать Чарновский. — Как только я отправлю вас домой, принимайте кого хотите. Если нужно передать записочку прелестной пани, Матей отнесет. Ему вполне можно доверять. А я тем более не раскрою рта, даже на исповеди.