Дикий мед

— Я назвала тебя самоуверенным греком, — бушевала Домини. И ты думаешь, я уеду, когда ты в таком положении? Я имею такое же право, как и ты, узнать, поврежден твой левый глаз или нет!

— С каких это пор? — осведомился он.

— С тех самых пор, как ты ворвался в мою жизнь и сделал меня своей женой!

— Домини, — его рука что-то искала, и Домини вложила свои пальцы в эту руку. Его пальцы крепко сжали их, это было и больно и радостно. — Ты меня жалеешь? — спросил Поль. — Тебя? — презрительно фыркнула она. — Я жалею себя за то, что мне придется терпеть тебя еще лет пятьдесят. Самоуверенного, нахального, привыкшего быть господином в своем греческом доме на Орлином утесе. Что это будет за жизнь!

— Я не прошу тебя оставаться. — Его пальцы чуть разжались.

— Ты не просил меня любить тебя, — сердито заявила она. — Ты велел мне оставить мою любовь при себе. Я так и сделаю, если ты все еще хочешь этого, Поль. Я даже не останусь насовсем, но пока я тебе нужна, буду рядом.

Тут Домини охнула: Поль больно сжал ее руку и поднес к губам.

— Как по-женски — одновременно угрожать и плакать, — проговорил он, целуя ее пальцы.

— Не женственна? — насмешничал он.

— Н-не п-плачу, ты, зверь. — Домини упала на кровать, зарылась лицом в его плечо и наконец дала волю давно копившимся слезам. — Ох, мой Самсон, на сей раз ты действительно разрушил все преграды, — наконец сказала она, вытирая щеки полой его куртки.

Поль только крепче обнял ее.

— Солнце, луна и звезды сейчас померкли для меня, Домини, как в песне Самсона, — тихо проговорил он. — Что, если для меня все так и останется?

— Вдвоем можно преодолеть горы и океаны, Поль, если двое действительно вместе и нужны друг другу.

— Она поцеловала его в углубление щеки. — Ты сейчас стал немного поглаже, родной. — После операции ты выглядел ужасно, весь обросший и похожий на пирата.

— Я тебя пугал? — Поль гладил ее волосы.

— Разве было время, когда ты меня не пугал? — со смехом спросила Домини.

Руки Поля стали жестокими, губы зарылись в ее волосы.

— Больше всего на свете мне нужна была ты, Домини, — хрипло сказал он. — Не хватало места для сострадания ни к тебе, ни к себе. Ты понимаешь?

— Начинаю понимать, наконец. — Она шутливо прикусила мочку его уха. — Сделал меня своей сабинянкой!

— Теперь, похоже, ты стала Далилой.

— До этого может не дойти, родной мой, — нежно возразила Домини и, когда он прижался головой к ее груди против сердца, она погладила его по затылку.

— Доктор Суиза очень надеется… мы все надеемся. Ты сам разве нет?

— А заслуживаю я эту надежду? — Поль беспокойно пошевелился в ее руках.